ЛИРИКА ИОСИФА БРОДСКОГО - сочинение

За поэзией Бродского стоит опыт политического террора, опыт унижения человека в своей стране. Он полагал, что поэт и в жизни и в своем творчестве должен соблюдать определенный кодекс. Для него это означало быть богобоязненным, любить свою страну и родной язык, полагаться только на свою совесть, избегать союза со злом и не порывать с традицией.
Задача поэта, как ее понимает Бродский, — сохранить преемственность в мире, все более подверженном утрате памяти. И основной, исходный текст — это Библия.
Бродский — поэт во многом автобиографический, и его поэтические маршруты повторяют пути автора: Ленинград детства и юности, Крым, Литва, Америка, Венеция, Мексика, Англия. А книга Бродского «Часть речи» представляет собой философский дневник в стихах. Автор пытается осмыслить, как возможно существование в этом мире человека.
В городе, из которого смерть расползалась по школьной карте, мостовая блестит, как чешуя на карпе, на столетнем каштане оплывают тугие свечи и чугунный лев скучает по пылкой речи.
Сквозь оконную марлю, выцветшую от стирки, проступают ранки гвоздики и стрелки кирхи; вдалеке дребезжит трамвай, как во время оно, но никто не сходит больше у стадиона.
Настоящий конец войны — это на тонкой спинке венского стула платье одной блондинки да крылатый полет серебристой жужжащей пули, уносящей жизни на Юг в июле.
В этом стихотворении пересеклись личный взгляд поэта и история двадцатого столетия. Во многих стихах Бродского ключевыми являются понятия пространства и времени: «и пространство торчит прейскурантом», «время создано смертью», «уставшее от собственных причуд пространство», «и пространство пятилось, точно рак, пропуская время вперед. И время шло на запад, точно к себе домой, выпачкав платье тьмой»...
И географии примесь К времени есть судьба.
Бродский перебрался с одного континента на другой, из одного полушария в другое, из одной империи в другую Его «Колыбельная Трескового Мыса» — это продолжительная медитация на тему перемещения в пространстве:
Дуя в полую дудку, что твой факир, я прошел сквозь строй янычар в зеленом, чуя яйцами холод их злых секир, как при входе в воду. И вот, с соленым вкусом этой воды во рту, я пересек черту.
И поплыл сквозь баранину туч.
И несколькими строфами ниже:
Я пишу из Империи, чьи края Опускаются под воду. Снявши пробу с Двух океанов и континентов, я Чувствую то же почти, что глобус.
То есть, дальше некуда.
«Империя» для Бродского означает сами размеры континентов, монументальность как таковую, к чему он питает слабость. Иллюзиям здесь нет места: Земля достаточно велика, и Солнца не хватает, чтобы освещать одновременно оба полушария («одного светила не хватает для двух заурядных тел»). Но в «Колыбельной Трескового Мыса» Бродский добивается того, чего не смогли добиться предшествующие поколения русских писателей-эмигрантов: хотя бы и неохотно, но сделать страну изгнания своей, поэтическим словом предъявить права на владение. Так возникает метафора выброшенной на сушу рыбы, «фиш на песке», продвигающейся к кустарнику. Он продолжает:
Но пока существует обувь, есть
То, где можно стоять, поверхность,
суша.
Бродский — поэт со сложным культурным багажом, он свободно оперирует различными литературными моделями и типами человеческого поведения. Это помогает ему разрешить проблему противостояния личности угнетающему общественному устройству, поэта — власти. В «Письмах римскому другу» Гораций адресует свои строфы Постуму, живущему в имперском Риме. В «Торсе» жизнь сосредоточена в образе мыши, которая противостоит «Империи», обращающей все живое в камень. Опыт существования поэта в тоталитарном государстве преображается, возвышается до классического уровня. В «Конце прекрасной эпохи» Бродский пишет:



То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом... Заключительная строфа звучит так: Зоркость этих времен — это зоркость к вещам тупика. Не по древу умом растекаться пристало пока, не плевком по стене. И не князя будить — динозавра. До последней строки, эх, не вырвать у птицы пера. Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора До зеленого лавра. И даже элементы автобиографии выносятся автором за пределы двадцатого века, становясь принадлежностью эры восточных царей и их царедворцев: Свобода — это когда забываешь отчество у тирана, а слюна во рту слаще халвы Шираза, и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана, ничего не каплет из голубого глаза. Философская поэзия Бродского — это поэзия, отмеченная тем, что Гёте считал высшей стадией духовного развития и называл «Уважением». Это поэзия двух противоположностей человеческого существования: любви, переживаемой и выстраданной, и смерти, почти ощутимой. И к любви и к смерти у Бродского особое отношение. В стихотворении «Пенье без музыки» любовники, разделенные пространством, представлены в образе точек, соединенных линией, которые пересекаются где-то над ними. У Бродского нет талисмана веры, который охранял бы его от отчаяния и страха смерти. Смерть для него всегда ассоциируется с небытием: поднося, хоть дышу, зеркало мне ко рту, — как я переношу небытие на свету. Необычно в этом плане стихотворение «1972», где перечислены признаки разрушительного воздействия времени на тело. Но затем мы слышим бодрый призыв жить с ощущением смерти: Бей в барабан, пока держишь палочки, С тенью своей маршируя в ногу! О поэзии Бродского можно говорить много, его можно читать и перечитывать бесконечно и каждый раз в уже, казалось бы, знакомых стихах, открывать что- то новое. И всегда в ней останется что-то таинственное и непостижимое и в то же время простое и мудрое, как сама жизнь.






Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Бродский > ЛИРИКА ИОСИФА БРОДСКОГО