👍Сочинение Дед Архип и Лёнька Горький
Дед Архип и Лёнька - сочинение

 Максим Горький Ожидая паром, они оба легли в тень от берегового обрыва и долго молча смотрелина быстрые и мутные волны Кубани у их ног. Лёнька задремал, а дед Архип, чувствуя тупую, давящую боль в груди, не мог уснуть. На тёмно коричневом фоне земли их отрёпанные и скорченные фигуры едва выделялись двумя жалкими комками, один - побольше, другой - поменьше, утомлённые, загорелые и пыльные физиономии были совсем под цвет бурым лохмотьям. Костлявая и длинная фигура дедушки Архипа вытянулась поперёк узкой полоски песка - он жёлтой лентой тянулся вдоль берега, между обрывом и рекой; задремавший Лёнька лежал калачиком сбоку деда.

Лёнька был маленький, хрупкий, в лохмотьях он казался корявым сучком, отломленным от деда - старого иссохшего дерева, принесённого и выброшенного сюда, на песок, волнами реки. Дед, приподняв на локте голову, смотрел на противоположный берег, залитый солнцем и бедно окаймлённый редкими кустами ивняка; из кустов высовывался чёрный борт парома.

Там было скучно и пусто. Серая полоса дороги уходила от реки в глубь степи; она была как то беспощадно пряма, суха и наводила уныние. Его тусклые и воспалённые глаза старика, с красными, опухшими веками, беспокойно моргали, а испещрённое морщинами лицо замерло в выражении томительной тоски. Он то и дело сдержанно кашлял и, поглядывая на внука, прикрывал рот рукой. Кашель был хрипл, удушлив, заставлял деда приподниматься с земли и выжимал на его глазах крупные капли слёз. Кроме его кашля да тихого шороха волн о песок, в степи не было никаких звуков… Она лежала по обе стороны реки, громадная, бурая, сожжённая солнцем, и только там, далеко на горизонте, еле видное старческим глазом, пышно волновалось золотое море пшеницы и прямо в него падало ослепительно яркое небо.

На нём вырисовывались три стройные фигуры далёких тополей; казалось, что они то уменьшаются, то становятся выше, а небо и пшеница, накрытая им, колеблются, поднимаясь и опускаясь. И вдруг всё скрывалось за блестящей, серебряной пеленой степного марева… Эта пелена, струистая, яркая и обманчивая, иногда притекала из дали почти к самому берегу реки, и тогда сама она была как бы рекой, вдруг излившейся с неба, такой же чистой и спокойной, как оно. Тогда дед Архип, незнакомый с этим явлением, потирал свои глаза и тоскливо думал про себя, что эта жара да степь отнимают у него и зрение, как отняли остатки силы в ногах. Сегодня ему было более плохо, чем всегда за последнее время. Он чувствовал, что скоро умрёт, и хотя относился к этому совершенно равнодушно, без дум, как к необходимой повинности, но ему бы хотелось умереть далеко, не здесь, а на родине, и ещё его сильно смущала мысль о внуке…

Куда денется Лёнька?… Он ставил перед собой этот вопрос по нескольку раз в день, и всегда при этом в нём что то сжималось, холодело и становилось так тошно, что ему хотелось сейчас же воротиться домой, в Россию… Но - далеко идти в Россию… Всё равно не дойдёшь, умрёшь где нибудь в дороге.

Здесь по Кубани подают милостыню щедро; народ всё зажиточный, хотя тяжёлый и насмешливый. Не любят нищих, потому что богаты…

Остановив на внуке увлажнённый слезой взгляд, дед осторожно погладил шершавой рукой его голову. Тот зашевелился и поднял на него голубые глаза, большие, глубокие, не по детски вдумчивые и казавшиеся ещё больше на его худом, изрытом оспой личике, с тонкими, бескровными губами и острым носом. - Идёт?

- спросил он и, приложив щитком руку к глазам, посмотрел на реку, отражавшую лучи солнца. - Нет ещё, не идёт. Стоит. Чего ему здесь? Не зовёт никто, ну и стоит он…

- медленно заговорил Архип, продолжая гладить внука по голове. - Дремал ты? Лёнька неопределённо покрутил головой и вытянулся на песке. Они помолчали. - Кабы я плавать умел, купаться бы стал, - пристально глядя на реку, заявил Лёнька.- Быстра больно река то!

Нет у нас таких рек. Чего треплет? Бежит, точно опоздать боится… И Лёнька недовольно отвернулся от воды. - А вот что, - заговорил дед, подумав, - давай распояшемся, пояски то свяжем, я тебя за ногу прикручу, ты и лезь, купайся… - Ну у!… - резонно протянул Лёнька.

- Чего выдумал! Али ты думаешь, не стащит она тебя? И утонем оба. - А ведь верно!

Стащит. Ишь как прёт…

Чай, весной то разольётся - ух ты!… И покосу тут - беда! Без краю покосу! Лёньке не хотелось говорить, и он оставил слова деда без ответа, взяв в руки ком сухой глины и разминая его пальцами в пыль с серьёзным и сосредоточенным выражением на лице. Дед смотрел на него и о чём то думал, щуря глаза. - Ведь вот…

- тихо и монотонно заговорил Лёнька, стряхивая с рук пыль. - Земля эта теперь… взял я её в руки, растёр, и стала пыль…

крохотные кусочки одни только, чуть глазом видно… - Ну, так что ж?

- спросил Архип и закашлялся, посматривая сквозь выступившие на глазах слёзы в большие сухо блестящие глаза внука. - Ты к чему это? - добавил он, когда прокашлялся. - Так… - качнул головой Лёнька… - К тому, что, мол, вся то она эвона какая!…

- Он махнул рукой за реку. - И всего на ней понастроено…

Сколько мы с тобой городов прошли! Страсть! А людей везде сколько! И, не умея уловить свою мысль, Лёнька снова молча задумался, посматривая вокруг себя. Дед тоже помолчал немного и потом, плотно подвинувшись к внуку, ласково заговорил: - Умница ты моя!

Правильно сказал ты - пыль всё… и города, и люди, и мы с тобой - пыль одна. Эх ты, Лёнька, Лёнька!…

Кабы грамоту тебе!… далеко бы ты пошёл. И что с тобой будет?…

Дед прижал голову внука к себе и поцеловал её. - Погоди… - высвобождая свои льняные волосы из корявых, дрожащих пальцев деда, немного оживляясь, крикнул Лёнька.

- Как ты говоришь? Пыль? Города и всё? - А так уж устроено богом, голубь. Всё - земля, а сама земля - пыль. И всё умирает на ней… Вот как!

И должен потому человек жить в труде и смирении. Вот и я тоже умру скоро… - перескочил дед и тоскливо добавил: - Куда ты тогда пойдёшь без меня то? Лёнька часто слышал от деда этот вопрос, ему уже надоело рассуждать о смерти, он молча отвернулся в сторону, сорвал былинку, положил её в рот и стал медленно жевать. Но у деда это было больное место. - Что ж ты молчишь?

Как, мол, ты без меня то будешь? - тихо спросил он, наклоняясь к внуку и снова кашляя. - Говорил уж… - рассеянно и недовольно произнёс Лёнька, искоса взглядывая на деда.

Ему не нравились эти разговоры ещё и потому, что зачастую они кончались ссорою. Дед долго говорил о близости своей смерти.

Лёнька сначала слушал его сосредоточенно, пугался представлявшейся ему новизны положения, плакал, но постепенно утомлялся - и не слушал деда, отдаваясь своим мыслям, а дед, замечая это, сердился и жаловался, что Лёнька не любит деда, не ценит его забот, и наконец упрекал Лёньку в желании скорейшего наступления его, дедовой, смерти. - Что - говорил? Глупенький ты ещё, не можешь ты понимать своей жизни. Сколько тебе от роду? Одиннадцатый год только. И хил ты, негодный к работе.

Куда ж ты пойдёшь? Добрые люди, думаешь, помогут?

Кабы у тебя вот деньги были, так они бы помогли тебе прожить их - это так. А милостыню то собирать не сладко и мне, старику. Каждому поклонись, каждого попроси. И ругают тебя, и колотят часом, и гонят… Рази ты думаешь, человеком считают нищего то? Никто!

Десять лет по миру хожу - знаю. Кусок то хлеба в тыщу рублей ценят. Подаст да и думает, что уж ему сейчас же райские двери отворят! Ты думаешь, подают зачем больше? Чтобы совесть свою успокоить; вот зачем, друг, а не из жалости! Ткнёт тебе кусок, ну, ему и не стыдно самому то есть. Сытый человек - зверь.

И никогда он не жалеет голодного. Враги друг другу - сытый и голодный, веки вечные они сучком в глазу друг у друга будут. Потому и невозможно им жалеть и понимать друг друга… Дедушка воодушевился злобой и тоской. От этого у него тряслись губы, старческие, тусклые глаза быстро шмыгали в красных рамках ресниц и век, а морщины на тёмном лице выступили резче. Лёнька не любил его таким и немного боялся чего то.

- Вот я тебя и спрашиваю, что ты станешь делать с миром? Ты - хилый ребёночек, а мир то - зверь. И проглотит он тебя сразу. А я не хочу этого… Люблю ведь я тебя, дитятко!… Один ты у меня, и я у тебя один… Как же я буду умирать то?

Невозможно мне умереть, а ты чтоб остался… На кого?… Господи!…

за что ты не возлюбил раба твоего?! Жить мне невмочь и умирать мне нельзя, потому - дитё, - оберечь должен. Пестовал семь годов… на руках моих… старых…







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Горький > Дед Архип и Лёнька