Дед Архип и Лёнька ч3 - сочинение

Проснулся он, разбуженный странными звуками, колебавшимися в воздухе, уже посвежевшем от близости вечера. Кто то плакал неподалёку от него. Плакали по детски - задорно и неугомонно. Звуки рыданий замирали в тонкой минорной ноте и вдруг снова и с новой силой вспыхивали и лились, всё приближаясь к нему. Он поднял голову и через бурьян поглядел на дорогу.

По ней шла девочка лет семи, чисто одетая, с красным и вспухшим от слёз лицом, которое она то и дело вытирала подолом белой юбки. Шла она медленно, шаркая босыми ногами по дороге, вздымая густую пыль, и, очевидно, не знала, куда и зачем идёт. У неё были большие чёрные глаза, теперь - обиженные, грустные и влажные, маленькие, тонкие, розовые ушки шаловливо выглядывали из прядей каштановых волос, растрёпанных и падавших ей на лоб, щёки и плечи. Она показалась Лёньке очень смешной, несмотря на свои слёзы, - смешной и весёлой…

И озорница, должно быть!… - Ты чего плачешь?

- спросил он, вставая на ноги, когда она поравнялась с ним. Она вздрогнула и остановилась, сразу перестав плакать, но всё ещё потихоньку всхлипывая. Потом, когда она несколько секунд посмотрела на него, у неё снова дрогнули губы, сморщилось лицо, грудь колыхнулась, и, снова громко зарыдав, она пошла. Лёнька почувствовал, как у него что то сжалось внутри, и вдруг тоже пошёл за ней. - А ты не плачь.

Большая уж - стыдно! - заговорил он, ещё не поравнявшись с ней, и потом, когда догнал её, заглянул ей в лицо и переспросил снова: - Ну, чего ты разревелась? - Да а!… - протянула она.

- Кабы тебе… - и вдруг опустилась в пыль на дорогу, закрыв лицо руками, и отчаянно заныла. - Ну!

- пренебрежительно махнул рукой Лёнька. - Баба!… Как есть - баба. Фу ты!… Но это не помогло ни ей, ни ему.

Лёньке, глядя, как между её тонкими розовыми пальцами струились одна за другой слезинки, стало тоже грустно и захотелось плакать. Он наклонился над нею и, осторожно подняв руку, чуть дотронулся до её волос, но тотчас же, испугавшись своей смелости, отдёрнул руку прочь. Она всё плакала и ничего не говорила. - Слышь!…

- помолчав, начал Лёнька, чувствуя настоятельную потребность помочь ей. - Чего ты это?

Поколотили, что ли?… Так ведь пройдёт!… А то, может, другое что? Ты скажи! Девочка - а? Девочка, не отнимая рук от лица, печально качнула головой и наконец сквозь рыдания медленно ответила ему, поводя плечиками. - Платок…

потеряла!… Батька с базара привёз… голубой, с цветками, а я надела - и потеряла. - И заплакала снова, сильнее и громче, всхлипывая и стонущим голосом выкликая странное: о о о! Лёнька почувствовал себя бессильным помочь ей и, робко отодвинувшись от неё, задумчиво и грустно посмотрел на потемневшее небо. Ему было тяжело и очень жаль девочку.

Не плачь!… может, найдётся… - тихонько прошептал он, но, заметив, что она не слышит его утешения, отодвинулся ещё дальше от неё, думая, что, наверное, от отца достанется ей за эту потерю. И тотчас же ему представилось, что отец, большой и чёрный казак, колотит её, а она, захлёбываясь слезами и вся дрожа от страха и боли, валяется у него в ногах…

Он встал и пошёл прочь, но, отойдя шагов пять, снова круто повернулся, остановился против неё, прижавшись к плетню, и старался вспомнить что нибудь такое ласковое и доброе… - Ушла бы ты с дороги, девочка!

Да уж перестань плакать то! Пойди домой да и скажи всё, как было. Потеряла, мол… Что уж больно?…

Он начал говорить это тихим, соболезнующим голосом и, кончив возмущённым восклицанием, обрадовался, видя, что она поднимается с земли. - Вот и ладно!… - улыбаясь и оживлённо продолжал он. - Иди ка вот. Хочешь, я с тобой пойду и расскажу всё?

Заступлюсь за тебя, не бойся! И Лёнька гордо повёл плечами, оглянувшись вокруг себя. - Не надо… - прошептала она, медленно отряхивая пыль с платья и всё всхлипывая. - А то - пойду?

- с полнейшей готовностью громко заявил Лёнька и сдвинул себе на ухо картуз. Теперь он стоял перед ней, широко расставив ноги, отчего надетые на нём лохмотья как то храбро заершились. Он твёрдо постукивал палкой о землю и смотрел на неё упорно, а его большие и грустные глаза светились гордым и смелым чувством.

Девочка искоса посмотрела на него, размазывая по своему личику слёзы, и, снова вздохнув, сказала: - Не надо, не ходи… Мамка не любит нищих то. И пошла от него прочь, два раза оглянувшись назад. Лёньке сделалось скучно. Он незаметно, медленными движениями изменил свою решительную, вызывающую позу, снова сгорбился, присмирел и, закинув за спину свою котомку, висевшую до этого на руке, крикнул вслед девочке, когда она уже скрывалась за поворотом проулка: - Прощай!

Она обернулась к нему на ходу и исчезла. Приближался вечер, и в воздухе стояла та особенная, тяжёлая духота, которая предвещает грозу. Солнце уже было низко, и вершины тополей зарделись лёгким румянцем. Но от вечерних теней, окутавших их ветви, они, высокие и неподвижные, стали гуще, выше… Небо над ними тоже темнело, делалось бархатным и точно опускалось ниже к земле. Где то далеко говорили люди и где то ещё дальше, но в другой стороне - пели.

Эти звуки, тихие, но густые, казалось, тоже были пропитаны духотой. Лёньке стало ещё скучнее и даже боязно чего то.

Он захотел пойти к деду, оглянулся вокруг себя и быстро пошёл вперёд по переулку. Просить милостыню ему не хотелось. Он шёл и чувствовал, что у него в груди сердце бьётся так часто, часто и что ему как то особенно лень идти и думать… Но девочка не выходила из его памяти, и думалось: «Что с ней теперь?

Коли она из богатого дома, будут её бить: все богачи - скряги; а коли бедная, то, может, и не будут… В бедных домах ребят то больше любят, потому что от них работы ждут».

Одна за другой думы назойливо шевелились в его голове, и с каждой минутой томительное и щемящее чувство тоски, как тень сопровождавшее его думы, становилось тяжелее, овладевало им всё более. И тени вечера становились удушливее, гуще. Навстречу Лёньке попадались казаки и казачки и проходили мимо, не обращая на него внимания, уже успев привыкнуть к наплыву голодающих из России. Он тоже лениво скользил потускневшим взглядом по их сытым крупным фигурам и быстро шёл к церкви, - крест её сиял за деревьями впереди его. Навстречу ему нёсся шум возвращавшегося стада. Вот и церковь, низенькая и широкая, с пятью главами, выкрашенными голубой краской, обсаженная кругом тополями, вершины которых переросли её кресты, облитые лучами заката и сиявшие сквозь зелень розоватым золотом. Вот и дед идёт к паперти, согнувшись под тяжестью котомки, и озирается по сторонам, приставив ладонь ко лбу.

За дедом тяжёлой, развалистой походкой шагает станичник в шапке, низко надвинутой на лоб, и с палкой в руке. - Что, пуста котомка то? - спросил дед, подходя ко внуку, остановившемуся, ожидая его, у церковной ограды.

- А я вон сколько!… - И, кряхтя, он свалил с плеч на землю свой холщовый, туго набитый мешок. - Ух!… хорошо здесь подают!

Ахти, хорошо!… Ну, а ты чего такой надутый? - Голова болит… - тихо молвил Лёнька, опускаясь на землю рядом с дедом. - Ну?… Устал… Сморился!…

Вот ночевать пойдём сейчас. Как казака то того звать? А? - Андрей Чёрный.

- Так мы и спросим: а где, мол, тут Чёрный Андрей? Вот к нам человек идёт… Да… Хороший народ, сытый! И всё пшеничный хлеб едят. Здравствуйте, добрый человек! Казак подошёл к ним вплоть и медленно проговорил, в ответ на приветствие деда: - И вы здравствуйте.

Затем, широко расставив ноги и остановив на нищих большие, ничего не выражавшие глаза, молча почесался. Лёнька смотрел на него пытливо, дед моргал своими старческими глазами опросительно, казак всё молчал и наконец, высунув до половины язык, стал ловить им конец своего уса. Удачно кончив эту операцию, он втащил ус в рот, пожевал его, снова вытолкнул изо рта языком и наконец прервал молчание, уже ставшее томительным, лениво проговорив: - Ну - пойдёмте в сборную! - Зачем? - встрепенулся дед.

У Лёньки дрогнуло что то внутри. - А надо… Велено. Ну! Он поворотился к ним спиной и пошёл было, но, оглянувшись назад и видя, что оба они не трогаются с места, снова и уже сердито крикнул: - Чего ж ещё! Тогда дед и Лёнька быстро пошли за ним.

Лёнька упорно смотрел на деда и, видя, что у него трясутся губы и голова и что он, боязливо озираясь вокруг себя, быстро шарит у себя за пазухой, чувствовал, что дед опять нашалил чего то, как и тогда в Тамани. Ему стало боязно, когда он представил себе таманскую историю. Там дед стянул со двора бельё и его поймали с ним. Смеялись, ругали, били даже и, наконец, ночью выгнали вон из станицы.







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Горький > Дед Архип и Лёнька ч3