👍Сочинение Дед Архип и Лёнька ч4 Горький
Дед Архип и Лёнька ч4 - сочинение

Они ночевали с дедом где то на берегу пролива в песке, и море всю ночь грозно урчало… Песок скрипел, передвигаемый набегавшими на него волнами… А дед всю ночь стонал и шёпотом молился богу, называя себя вором и прося прощения. - Лёнька… Лёнька вздрогнул от толчка в бок и посмотрел на деда. У того лицо вытянулось, стало суше, серее и всё дрожало.

Казак шёл впереди шагов на пять, курил трубку, обивал палкой головки репейника и не оборачивался на них. - На вот, возьми!… брось… в бурьян…

да заметь, где бросишь!… чтобы взять после… - чуть слышно прошептал дед и, плотно прижавшись на ходу ко внуку, сунул ему в руку какую то тряпицу, свёрнутую в комок. Лёнька отстранился, дрогнув от страха, сразу наполнившего холодом всё его существо, и подошёл ближе к забору, около которого густо разросся бурьян. Напряжённо глядя на широкую спину казака конвоира, он протянул в сторону руку и, посмотрев на неё, бросил тряпку в бурьян…

Падая, тряпка развернулась, и в глазах Лёньки промелькнул голубой с цветами платок, тотчас заслонённый образом маленькой плачущей девочки. Она встала перед ним, как живая, закрыв собой казака, деда и всё окружающее… Звуки её рыданий снова ясно раздались в ушах Лёньки, и ему показалось, что перед ним на землю падают светлые капельки слёз. В этом почти невменяемом состоянии он пришёл позади деда в сборную, слышал глухое гудение, разобрать которое не мог и не хотел, точно сквозь туман видел, как из котомки деда высыпали куски на большой стол, и эти куски, падая глухо и мягко, стучали о стол… Затем над ними склонилось много голов в высоких шапках; головы и шапки были хмуры и мрачны и сквозь туман, облекавший их, качаясь, грозили чем то страшным…

Потом вдруг дед, хрипло бормоча что то, как волчок завертелся в руках двух дюжих молодцов… - Напрасно, православные!… Неповинен, видит господь!… - пронзительно звизгнул дед. Лёнька, заплакав, опустился на пол. Тогда подошли и к нему. Подняли, посадили на лавку и обшарили все лохмотья, покрывавшие его маленькое тельце.

- Брешет Даниловна, чёртова баба! - громыхнул кто то, точно ударив по ушам Лёньки своим густым и раздражённым голосом.

- А может, они спрятали где? - крикнули в ответ ещё громче. Лёнька чувствовал, что все эти звуки точно бьют его по голове, и ему стало так страшно, что он потерял сознание, вдруг точно нырнув в какую то чёрную яму, раскрывшую перед ним бездонный зев.

Когда он очнулся, его голова лежала на коленях деда, над лицом его наклонилось дедово лицо, жалкое и сморщенное более, чем всегда, и из дедовых глаз, испуганно моргавших, капают на его, Лёнькин, лоб маленькие мутные слёзы и очень щекотят, скатываясь по щекам на шею… - Оклемался ли, родной?!. Пойдём ка отсюда.

Пойдём, - отпустили, проклятые! Лёнька поднялся, чувствуя, что в его голове налито что то тяжёлое и что она вот вот упадёт с плеч… Он взял её руками и закачался из стороны в сторону, тихо стоная. - Болит головонька то? Родненький ты мой!…

Измучили они нас с тобой… Звери! Кинжал пропал, вишь ты, да платок девчонка потеряла, ну, они и навалились на нас!… Ох, господи! за что наказуешь?!. Скрипучий голос деда как то царапал Лёньку, и он чувствовал, что внутри его разгорается острая искорка, заставляя его отодвинуться от деда дальше. Отодвинулся и посмотрел вокруг…

Они сидели у выхода из станицы, под густой тенью ветвей корявого осокоря. Уже настала ночь, взошла луна, и её молочно серебристый свет, обливая ровное степное пространство, сделал его как бы уже, чем оно было днём, уже и ещё пустынней, грустнее. Издалека, со степи, слитой с небом, вздымались тучи и тихо плыли над ней, закрывая луну и бросая на землю густые тени. Тени плотно ложились на землю, медленно; задумчиво ползли по ней и вдруг пропадали, точно уходя в землю через трещины от жгучих ударов солнечных лучей… Из станицы доносились голоса, и кое где в ней вспыхивали огоньки, перемигиваясь с ярко золотыми звёздами. - Пойдём, милый!…

идти надо, - сказал дед. - Посидим ещё!… - тихо сказал Лёнька.

Ему нравилась степь. Днём, идя по ней, он любил смотреть вперёд, туда, где свод неба опирается на её широкую грудь… Там он представлял себе большие чудные города, населённые невиданными им добрыми людьми, у которых не нужно будет просить хлеба - сами дадут, без просьб… А когда степь, всё шире развёртываясь перед его глазами, вдруг выдвигала из себя станицу, уже знакомую ему, похожую строениями и людьми на все те, которые он видел прежде, ему делалось грустно и обидно за этот обман.

И теперь он задумчиво смотрел вдаль, откуда выползали медленно тучи. Они казались ему дымом тысяч труб того города, который так ему хотелось видеть… Его созерцание прервал сухой кашель деда. Лёнька пристально взглянул в смоченное слезами лицо деда, жадно глотавшего воздух. Освещённое луной и перекрытое странными тенями, падавшими на него от лохмотьев шапки, от бровей и бороды, это лицо, с судорожно двигавшимся ртом и широко раскрытыми глазами, светившимися каким то затаённым восторгом, - было страшно, жалко и, возбуждая в Лёньке то, новое для него, чувство, заставляло его отодвигаться от деда подальше… - Ну, посидим, посидим!… - бормотал он и, глупо ухмыляясь, шарил за пазухой.

Лёнька отвернулся и снова стал смотреть вдаль. - Лёнька!… Погляди ка!…

- вдруг всхлипнул дед восторженно и, весь корчась от удушливого кашля, протянул внучку что то длинное и блестящее. - В серебре! серебро ведь!… полсотни стоит!… Руки и губы у него дрожали от жадности и боли, и всё лицо передёргивалось. Лёнька вздрогнул и оттолкнул его руку.

- Спрячь скорей!… ах, дедушка, спрячь!…

- умоляюще прошептал он, быстро оглядываясь кругом. - Ну, чего ты, дурашка?

боишься, милый?… Заглянул я в окно, а он висит… я его цап, да и под полу… а потом спрятал в кустах.

Шли из станицы, я будто шапку уронил, наклонился и взял его… Дураки они!… И платок взял - вот он где!… Он выхватил дрожащими руками платок из своих лохмотьев и потряс им перед лицом Лёньки. Перед глазами Лёньки разорвалась туманная завеса и встала такая картина: он и дед быстро, насколько могут, идут по улице станицы, избегая взглядов встречных людей, идут пугливо, и Лёньке кажется, что каждый, кто хочет, вправе бить их обоих, плевать на них, ругаться… Всё окружающее - заборы, дома, деревья - в каком то странном тумане колеблется, точно от ветра…

и гудят чьи то суровые, сердитые голоса… Этот тяжёлый путь бесконечно долог, и выход из станицы в поле не виден за плотной массой шатающихся домов, которые то придвигаются к ним, точно желая раздавить их, то уходят куда то, смеясь им в лицо тёмными пятнами своих окон… И вдруг из одного окна звонко раздаётся: «Воришки! Воришки! Воришка, ворёнок!…

» Лёнька украдкой бросает взгляд в сторону и видит в окне ту девочку, которую давеча он видел плачущей и хотел защищать… Она поймала его взгляд и высунула ему язык, а её синие глазки сверкали зло и остро и кололи Лёньку, как иглы. Эта картина воскресла в памяти мальчика и моментально исчезла, оставив по себе злую улыбку, которую он бросил в лицо деду. Дед всё говорил что то, прерывая себя кашлем, махал руками, тряс головой и отирал пот, крупными каплями выступавший в морщинах его лица. Тяжёлая, изорванная и лохматая туча закрыла луну, и Лёньке почти не видно было лица деда… Но он поставил рядом с ним плачущую девочку, вызвав её образ перед собой, и мысленно как бы измерял их обоих.

Немощный, скрипучий, жадный и рваный дед рядом с ней, обиженной им, плачущей, но здоровой, свежей, красивой, показался ему ненужным и почти таким же злым и дрянным, как Кощей в сказке. Как это можно?

За что он обидел её? Он не родной ей…

А дед скрипел: - Кабы сто рублей скопить!… Умер бы я тогда покойно… - Ну!… - вдруг вспыхнуло что то в Лёньке.

- Молчи уж ты! Умер бы, умер бы… А не умираешь вот… Воруешь!… - взвизгнул Лёнька и вдруг, весь дрожа, вскочил на ноги.

- Вор ты старый!… У у! - И, сжав маленький, сухой кулачок, он потряс им перед носом внезапно замолкшего деда и снова грузно опустился на землю, продолжая сквозь зубы: - У дити украл… Ах, хорошо!… Старый, а туда же… Не будет тебе на том свете прощенья за это!… Вдруг вся степь всколыхнулась и, охваченная ослепительно голубым светом, расширилась…

Одевавшая её мгла дрогнула и исчезла на момент… Грянул удар грома и, рокоча, покатился над степью, сотрясая и её и небо, по которому теперь быстро летела густая толпа чёрных туч, утопившая в себе луну.

Стало темно. Далеко где то ещё, молча, но грозно, сверкнула молния, и спустя секунду снова слабо рыкнул гром… Потом наступила тишина, которой, казалось, не будет конца. Лёнька крестился. Дед сидел неподвижно и молча, точно он сросся с стволом дерева, к которому прислонился спиной.







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Горький > Дед Архип и Лёнька ч4