Дед Архип и Лёнька ч5 - сочинение

- Дедушка!… - прошептал Лёнька, в мучительном страхе ожидая нового удара грома. - Идём в станицу! Небо снова дрогнуло и, снова вспыхнув голубым пламенем, бросило на землю могучий металлический удар. Как будто тысячи листов железа сыпались на землю, ударяясь друг о друга… - Дедушка!…

- крикнул Лёнька. Крик его, заглушаемый отзвуком грома, прозвучал, как удар в маленький разбитый колокол. - Что ты… Боишься… - хрипло проговорил дед, не шевелясь. Стали падать крупные капли дождя, и их шорох звучал так таинственно, точно предупреждал о чём то…

Вдали он уже вырос в сплошной, широкий звук, похожий на трение громадной щёткой по сухой земле, - а тут, около деда и внука, каждая капля, падая на землю, звучала коротко и отрывисто и умирала без эха. Удары грома всё приближались, и небо вспыхивала чаще. - Не пойду я в станицу! Пусть меня, старого пса, вора… здесь дождь потопит… и гром убьёт!…

- задыхаясь, говорил дед. - Не пойду!… Иди один…

Вот она, станица… Иди!… Не хочу я, чтобы ты сидел тут… пошёл!

Иди, иди!… Иди!…

Дед уже кричал глухо и сипло. - Дедушка!…

прости!… - придвигаясь к нему, взмолился Лёнька. - Не пойду… Не прощу… Семь лет я тебя нянчил!…

Всё для тебя… и жил… для тебя. Рази мне надо что?… Умираю ведь я… Умираю… а ты говоришь - вор…

Для чего вор? Для тебя… для тебя это всё… Вот возьми… возьми… бери…

На жизнь твою… на всю… копил… ну и воровал…

Бог видит всё… Он знает… что воровал… знает… Он меня накажет. О он не помилует меня, старого пса… за воровство.

И наказал уж… Господи! наказал ты меня!…

а? наказал?… Рукой ребёнка убил ты меня!…

Верно, господи!. Правильно!…

Справедлив ты, господи!… Пошли по душу мою… Ох!… Голос деда поднялся до пронзительного визга, вселившего в грудь Лёньки ужас. Удары грома, сотрясая степь и небо, рокотали теперь так гулко и торопливо, точно каждый из них хотел сказать земле что то необходимо нужное для неё, и все они, перегоняя один другого, ревели почти без пауз. Раздираемое молниями небо дрожало, дрожала и степь, то вся вспыхивая синим огнём, то погружаясь в холодный, тяжёлый и тесный мрак, странно суживавший её.

Иногда молния освещала даль. Эта даль, казалось, торопливо убегает от шума и рёва… Полил дождь, и его капли, блестя, как сталь, при блеске молнии, скрыли собой приветно мигавшие огоньки станицы. Лёнька замирал от ужаса, холода и какого то тоскливого чувства вины, рождённого криком деда. Он уставил перед собою широко раскрытые глаза и, боясь моргнуть ими даже и тогда, когда капли воды, стекая с его вымоченной дождём головы, попадали в них, прислушивался к голосу деда, тонувшему в море могучих звуков. Лёнька чувствовал, что дед сидит неподвижно, но ему казалось, что он должен пропасть, уйти куда то и оставить его тут одного. Он, незаметно для себя, понемногу придвигался к деду и, когда коснулся его локтем, вздрогнул, ожидая чего то страшного…

Разорвав небо, молния осветила их обоих, рядом друг с другом, скорченных, маленьких, обливаемых потоками воды с ветвей дерева… Дед махал рукой в воздухе и всё бормотал что то, уже уставая и задыхаясь. Взглянув ему в лицо, Лёнька крикнул от страха. При синем блеске молнии оно казалось мёртвым, а вращавшиеся на нём тусклые глаза были безумны.

- Дедушка!… Пойдём!… - взвизгнул он, ткнув свою голову в колени деда.

Дед склонился над ним, обняв его своими руками, тонкими и костлявыми, крепко прижал к себе и, тиская его, вдруг взвыл сильно и пронзительно, как волк, схваченный капканом. Доведённый этим воем чуть не до сумасшествия, Лёнька вырвался от него, вскочил на ноги и стрелой помчался куда то вперёд, широко раскрыв глаза, ослепляемый молниями, падая, вставая и уходя всё глубже в тьму, которая то исчезала от синего блеска молнии, то снова плотно охватывала обезумевшего от страха мальчика. А дождь, падая, шумел так холодно, монотонно, тоскливо.

И казалось, что в степи ничего и никогда не было, кроме шума дождя, блеска молнии и раздражённого грохота грома. Поутру другого дня, выбежав за околицу, станичные мальчики тотчас же воротились назад и сделали в станице тревогу, объявив, что видели под осокорью вчерашнего нищего и что он, должно быть, зарезан, так как около него брошен кинжал.

Но когда старшие казаки пришли смотреть, так ли это, то оказалось, что не так. Старик был жив ещё. Когда к нему подошли, он попытался подняться с земли, но не мог. У него отнялся язык, и он спрашивал всех о чём то слезящимися глазами и всё искал ими в толпе, но ничего не находил и не получал никакого ответа.

К вечеру он умер, и зарыли его там же, где взяли, под осокорью, находя, что на погосте его хоронить не следует: во первых - он чужой, во вторых - вор, а в третьих - умер без покаяния. Около него в грязи нашли кинжал и платок. А через два или три дня нашёлся Лёнька. Над одной степной балкой, недалеко от станицы, стали кружиться стаи ворон, и когда пошли посмотреть туда, нашли мальчика, который лежал, раскинув руки и лицом вниз, в жидкой грязи, оставшейся после дождя на дне балки. Сначала решили похоронить его на погосте, потому что он ещё ребёнок, но, подумав, положили рядом с дедом, под той же осокорью. Насыпали холм земли и на нём поставили грубый каменный крест.







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Горький > Дед Архип и Лёнька ч5