Достоевский в свете исторической поэтики - сочинение

«Предвечные вопросы разрешить, вот наша забота», - говорит Иван Карамазов не только о себе, но вообще о «русских мальчиках». Речь идет о таких проблемах, как: «есть ли Бог, есть ли бессмертие», есть ли мировая гармония («на нелепостях мир стоит») и следует ли ее оплачивать страданиями невинных, возможна ли мораль без Бога и т. п. Иван Карамазов заявляет: «Не хочу гармонии, из-за любви к человечеству не хочу». Если нет Бога, то Иван «сейчас бы пошел в атеисты». Без Бога падет нравственность, «всё позволено», «позволительно стать человекобогом». Все приведенные цитаты хорошо известны читателям.

Эти «идеи» Иван Карамазов воплощает в фантастической «поэме» о Великом инквизиторе и Христе, в разговорах. Фраза «Кто не желает смерти отца?», обнажающая подсознательные интенции, произносится только в приступе сумасшествия.

Иван до конца остается теоретиком и мечтателем, тем «умным человеком», с которым «и поговорить любопытно». «Всё низкое» души Ивана воплощается в образе черта, который является только плодом его расстроенного воображения. Но рядом с этим лишь воображаемым «двойником» имеется реальный «двойник» в лице Смердякова, который совершает гнусное отцеубийство, а затем объявляет Ивана своим идейным вдохновителем и сообщником. И Иван наконец признает в нем своего двойника. Все это очень хорошо известно. Следует отметить, что теории Ивана Карамазова не имеют серьезной личной и социальной почвы, кроме разве принадлежности к тому, что Достоевский в своих романах называет «случайным семейством». Личный элемент, естественно, более отчетливо проявляется в Смердякове — побочном сыне и лакее Федора Карамазова.

Не совсем чистым теоретиком предстает и Раскольников в романе «Преступление и наказание», действительно убивающий старуху-процентщицу и похищающий ее деньги (хотя тут же ему становится не до этих денег!), мечтающий за этот счет помочь матери и сестре, а может быть, и «посвятить потом себя на служение всему человечеству».

Таким образом. Раскольников уже не чистый теоретик и кое в чем, пусть и весьма отдаленно, приближается к Смердякову. Однако, как выясняется, идея, теория для Раскольникова несравненно важнее всего, а «практика» ее только подкрепляет и служит ее своеобразной проверкой. Это всячески подчеркивается. «Кто больше всех может посметь, тот и всех правее!».

По словам Свидригайлова, «тут была тоже одна собственная теорийка, — так себе теория, — по которой люди разделяются, видите ли, на материал и на особенных людей, то есть на таких людей, для которых, по их высокому положению, закон не писан Наполеон его ужасно увлек, то есть, собственно, увлекло его то, что очень многие гениальные люди на единичное зло не смотрели, а шагали через, не задумываясь. Он, кажется, вообразил себе, что и он гениальный человек». Раскольников и сам говорит, что он хотел Наполеоном сделаться, оттого и убил, хотел узнать, «вошь ли я, как все, или человек», «тварь ли я дрожащая или право имею». Как и в случае с Иваном Карамазовым, идея вседозволенности связывается с атеизмом, но это выражается в словах не Раскольникова, а Сони Мармеладовой — «от Бога вы отошли». Раскольников равнодушен к украденным деньгам, и его интересует, с одной стороны, проверка теории как таковой, а с другой — проверка собственной способности дерзания как некоего «сверхчеловека» (чего не было у Ивана Карамазова). «Тут книжная мечта-с...», — как характеризует предницшеанскую теорию Раскольникова Порфирий Петрович. И сам Раскольников восклицает: «Я себя убил, а не старушонку!» и «я не человека убил, я принцип убил эстетическая я вошь».

Все эти цитаты, как и приведенные ранее, хорошо известны и исследователям творчества Достоевского, и простым его читателям. Я только хочу подчеркнуть решительный приоритет теории над практикой у героев Достоевского. Что касается настоящих практиков, вроде Федора Карамазова или Лужина в «Преступлении и наказании», то они у Достоевского являются чисто отрицательными фигурами, способными на подлейшие поступки, вооруженные презренной «арифметикой» (поверхностной логикой), отрицающие Бога и ненавидящие Россию. Последнее откровенно выражает Смердяков, «практический» двойник Ивана Карамазова.

«Практики», по мнению Достоевского, всегда отторгнуты от ценнейшей «живой жизни», которой остаются не чужды «теоретики» - мечтатели — и Иван Карамазов с его «клейкими листочками», и Раскольников с его «только бы жить, жить и жить!» Свидригайлов справедливо рассматривается как своего рода двойник Раскольникова, хотя он «человек праздный и развратный», а Раскольникова называет «Шиллером, идеалистом». Свидригайлов сам считает, что они «одного поля ягоды».

То, что на роль «двойника» для Раскольникова выдвигается Свидригайлов, принадлежащий к так называемому «хищному» типу, служит разоблачению, развенчанию «мечтателя» Раскольникова.

Упомянем, исходя из интересующей нас точки зрения, некоторых других героев Достоевского, прежде всего Кириллова в «Бесах», самоубийство которого было исключительно плодом теории, «идеи». В «Подростке» Долгорукий, незаконный сын Версилова, тоже, как известно, имеет свою «идею». «Моя идея — это стать Ротшильдом, стать таким же богатым, как Ротшильд», — рассуждает герой (XIII, 66), для чего он надеется выработать в себе «упорство и непрерывность», которые уже начал в себе тренировать, хотя до сих пор «не знал практики». Его сугубая «теоретичность» и мечтательность (он сам признает свою «яростную мечтательность... вплоть до открытия «идеи») не имеют ничего общего с буржуазным накопительством. Он заранее, уже в мечтах, отказывается от возможности ростовщичества и хочет по достижении богатства вернуть его обществу. «Тогда — не от скуки и не от бесцельной тоски, а оттого, что безбрежно пожелаю большего, — я отдам все мои миллионы людям; пусть общество распределит там всё мое богатство, а я — я вновь смешаюсь с ничтожеством!».

Подросток говорит: «Мне не деньги нужны; даже и не могущество; мне нужно лишь то, что приобретается могуществом и чего никак нельзя приобрести без могущества: это уединенное и спокойное сознание силы! Вот самое полное определение свободы, над которым так бьется мир!». При этом Долгорукий заранее отрицает социальные причины, породившие его идею: «ничего байроновского — ни проклятия, ни жалоб сиротства, ни слов незаконнорожденности, ничего, ничего  романтическая дама... тотчас повесила бы нос...». «Нет, не незаконнорожденность, которою так дразнили меня у Тушара, не детские грустные годы, не месть и не право протеста явились началом моей «идеи»; вина всему — один мой характер».

Разумеется, в действительности «характер» его сам есть следствие этих социальных причин, что достаточно отчетливо доказывает вся его история жертвы «случайного семейства». Но, с другой стороны, не забудем, что Достоевский всегда боролся с формулой «среда заела» и делал за все ответственным прежде всего героя.







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Достоевский > Достоевский в свете исторической поэтики