Из «Автобиографии» Е И Замятина - сочинение

Как дыры, прорезанные в темной, плотно задернутой занавеси, - несколько отдельных секунд из очень раннего детства. Столовая, накрытый клеенкой стол, и на столе блюдо с чем-то странным, белым, сверкаю-1цим, и - чудо! - это белое вдруг исчезает на глазах неизвестно куда. В блюде - кусок еще незнакомой, некомнатной, внешней вселенной: в блюде принесли показать мне снег, и этот удивительный снег - до сих пор. В этой же столовой.

Кто-то держит меня на руках перед окном, за окном - сквозь деревья красный шар солнца, все темнеет, я чувствую: конец, - и страшнее всего, что откуда-то еще не вернулась мать. Потом я узнал, что «кто-то» - моя бабушка, и что в эту секунду я был на волос от смерти: мне было года полтора. Позже: мне года два-три. Первый раз - люди, множество, толпа. Это - в Задонске: отец и мать поехали туда на шарабане и взяли меня с собой. Церковь, голубой дым, пение, огни, по-собачьи лает кликуша, комок в горле. Вот кончилось, прут, меня - щепочку - несет с толпой наружу, вот я уже один в толпе: отца с матерью нет, и их больше никогда не будет, я навсегда один.

Сижу на какой-то могиле; солнце, горько плачу. Целый час я жил в мире один. И наконец: легкое, стеклянное, августовское утро, далекий прозрачный звон в монастыре. Я иду мимо палисадника пред нашим домом и не глядя знаю: окно открыто, и на меня смотрят - мать, бабушка, сестра. Потому что я в первый раз облачился в длинные - «на улицу» - брюки, в форменную гимназическую куртку, за спиною ранец: и в первый раз иду в гимназию. Навстречу трясется на своей бочке водовоз Измашка и несколько раз оглядывается на меня. Я - горд.

Я - большой: мне перевалило за восемь. Все это - среди тамбовских полей, в славной шулерами, цыганами, конскими ярмарками и крепчайшим русским языком Лебедяни - той самой, о какой писали Толстой и Тургенев. А годы: 1884-1893. Дальше - серая, как гимназическое сукно, гимназия.

Изредка в сером - чудесный флаг. Красный флаг вывешивался на пожарной каланче и символизировал тогда отнюдь не социальную революцию, а мороз в 20°. Впрочем, это и была однодневная революция в скучной, разграфленной гимназической жизни. Скептический диогеновский фонарь - в 12 лет.

Фонарь был зажжен одним здоровым второклассником и - синий, лиловый, красный - горел у меня под левым глазом целых две недели. Я молился о чуде - о том, чтобы фонарь потух.

Чудо не свершилось. Я задумался. Много одиночества, много книг, очень рано - Достоевский.

До сих пор помню дрожь и пылающие свои щеки - от «Неточки Незвановой». Достоевский долго оставался - старший и страшный даже; другом был Гоголь (и гораздо позже - Анатоль Франс). С 1896 года - гимназия в Воронеже. Специальность моя, о которой все знали: «сочинения» по русскому языку. Специальность, о которой никто не знал: всевозможные опыты над собой - чтобы «закалить» себя.

Помню: классе в 7-м, весной, меня укусила бешеная собака. Взял какой-то лечебник, прочитал, что первый, обычный срок, когда появляются признаки бешенства, - две недели. И решил выждать этот срок: сбешусь или нет? - чтобы испытать судьбу и себя. Все эти две недели - дневник (единственный в жизни). Через две недели - не сбесился.

Пошел, заявил начальству, тотчас же отправили в Москву - делать пастеровские прививки. Опыт мой кончился благополучно. Позже, лет через десять, в белые петербургские ночи, когда сбесился от любви, - проделал над собой опыт посерьезнее, но едва ли умнее. Из гимназического сукна вылез в 1902 году.

Золотая медаль за 25 рублей была заложена в петербургском ломбарде - и там осталась. Помню: последний день, кабинет инспектора (по гимназической табели о рангах - «кобылы»), очки на лбу, подтягивает брюки (брюки у него всегда соскакивали) и подает мне какую-то брошюру. Читаю авторскую надпись: «Моей almae matri, о которой не могу вспомнить ничего, кроме плохого.

П. Е. Щеголев». И инспектор - наставительно, в нос, на о: «Хорошо? Вот тоже кончил у нас с медалью, а что пишет! Вот и в тюрьму попал.

Мой совет: не пишите, не идите по этому пути». Наставление не помогло. Петербург начала 900-х годов - Петербург Комиссаржевской, Леонида Андреева, Витте, Плеве, рысаков в синих сетках, дребезжащих конок с империалами, студентов мундирно-шпажных и студентов в синих косоворотках. Я - студент-политехник косовороточной категории.

В зимнее белое воскресенье на Невском - черно от медленных, чего-то выжидающих толп. Дирижирует Невским - Думская каланча, с дирижера все не спускают глаз. И когда подан знак - один удар, час дня, - на проспекте во все стороны черные человеческие брызги, куски марсельезы, красных знамен, казаки, дворники, городовые... Первая (для меня) демонстрация - 1903 год. И чем ближе к девятьсот пятому - кипенье все лихорадочней, сходки все шумнее. Летом - практика на заводах, Россия, прибаутливые, веселые третьеклассные вагоны, Севастополь, Нижний, Камские заводы, Одесса, порт, босяки.

Лето 1905 года - особенно синее, пестрое, тугое, доверху набитое людьми и происшествиями. Я - практикантом на пароходе «Россия», плавающем от Одессы до Александрии. Константинополь, мечети, дервиши, базары, беломраморная набережная Смирны, бедуины Бейрута, белый Яффский прибой, черно-зеленый Афон, чумный Порт-Саид, желто-белая Африка, Александрия - с английскими полисменами, продавцами крокодиловых чучел, знаменитый Тартуш. Особенный, отдельный от всего, изумительный Иерусалим, где я с неделю жил в семье знакомого араба. А по возвращении в Одессу - эпопея бунта на «Потемкине». С машинистом «России» - смытый, затопленный, опьяненный толпой - бродил в порту весь день и всю ночь, среди выстрелов, пожаров, погромов. В те годы быть большевиком - значило идти по линии наибольшего сопротивления; и я был тогда большевиком.

Была осень 1905 года, забастовки, черный Невский, прорезанный прожектором с Адмиралтейства, 17-е октября, митинги в высших учебных заведениях... Однажды в декабре вечером в мою комнату на Ломанском переулке пришел приятель, рабочий, крылоухий Николай В. - с бумажным мешком от филипповских булок, в мешке - пироксилин. «Оставлю-ка я тебе мешочек, а то за мной по пятам шпики ходят».

- «Что ж, оставь». И сейчас еще вижу этот мешок: слева, на подоконнике, рядом с кулечком сахару и колбасой. На другой день - в «штабе» Выборгского района, в тот самый момент, когда на столе были разложены планы, парабеллумы, маузеры, велодоги - полиция: в мышеловке человек тридцать.

А в моей комнате слева, на подоконнике - мешок от филипповских булок, под кроватью - листки. Когда, обысканные и избитые, мы разделены были по группам, я вместе с другими четырьмя - оказался у окна. У фонаря под окном увидел знакомые лица, улучил момент и в фортку выбросил записочку, чтобы у этих четырех и у меня убрали из комнат все неподобающее. Это было сделано. Но о том я узнал позже, а пока - несколько месяцев в одиночке на Шпалерной мне снился мешочек от филипповских булок - налево, на подоконнике.

В одиночке - был влюблен, изучал стенографию, английский язык и писал стихи (это неизбежно). Весною девятьсот шестого года освободили и выслали на родину. Лебедянскую тишину, колокола, палисадники - выдержал недолго: уже летом - без прописки в Петербурге, потом - в Гельсингфорсе. Парламент в государстве; маленькие государства в государстве - высшие учебные заведения, и в них свои парламенты: Советы старост. Борьба партий, предвыборная агитация, афиши, памфлеты, речи, урны. Я был членом - одно время председателем - Совета старост.

Повестка: явиться в участок. В участке - зеленый листок о розыске «студента университета Евгения Иванова Замятина», на предмет высылки из Петербурга. Честно заявляю, что в университете никогда не был и что в листке, очевидно, ошибка.

Помню нос у пристава - крючком, знаком вопроса: «Гм... Придется навести справки». Тем временем я переселяюсь в другой район: там через полгода - снова повестка, зеленый листок, «студент университета», знак вопроса и справки.

Так - пять лет, до 1911 года, когда наконец ошибка в зеленом листке была исправлена и меня выдворили из Петербурга. В 1908 году кончил Политехнический институт по кораблестроительному факультету, был оставлен при кафедре корабельной архитектуры (с 1911 года - преподавателем по этому предмету). Одновременно с листами проекта башенно-палубного судна - на столе у меня лежали листки моего первого рассказа.

Отправил его в «Образование», которое редактировал Острогорский; беллетристикой ведал Арцыбашев. Осенью 1908 года рассказ в «Образовании» был напечатан. Когда я встречаюсь сейчас с людьми, которые читали этот рассказ, мне так же неловко, как при встрече с одной моей тетушкой, у которой я, двухлетний, однажды публично промочил платье. Три следующих года - корабли, корабельная архитектура, логарифмическая линейка, чертежи, постройки, специальные статьи в журналах «Теплоход», «Русское Судоходство», «Известия Политехнического Института».







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Замятин > Из «Автобиографии» Е И Замятина