История и миф как составляющие хронотопа очерка А И Куприна «Светлана» - сочинение

В примыкающем к циклу «Листригоны» очерке «Светлана» выразительно проявились характерные особенности хронотопа всех купринских очерков о Балаклаве. В частности, это специфическое сочетание противоположных начал документализма и мифологизации в авторской исходной позиции и, соответственно, начал истории и мифа – в пространственновременной структуре этих произведений. О мифопоэтическом начале в поэтике «Листригонов» приходилось уже писать и нам, и другим исследователям творчества Куприна.

Вместе с тем, было бы неверно абсолютизировать мифопоэтическое начало в «Листригонах», ведь Куприну, который сам себя причислял к писателямреалистам, было дорого сохранение в этих очерках достоверности изображения той жизни, которая когдато так полюбилась ему и которую ему хотелось бы сделать такой же любимой и для всех читателей его очерков. Погрузить читателя в «поток жизни», передать как можно живее и достовернее все подлинные ощущения жизни среди рыбаков, описать эту жизнь так, чтобы читатель мог ее представить во всех деталях и мелочах – это та авторская цель, которую преследует Куприн и к достижению которой направляет все средства.

Таким образом, на наш взгляд, следовало бы говорить в связи с методом Куприна в «Листригонах» о неореалистическом синтезе противоположных авторских установок как на мифологизацию действительности, так и на ее исторически достоверное изображение.

Аналогичный синтез можно проследить и в очерке «Светлана», который, по замыслу Куприна, должен был войти в состав цикла «Листригоны», хотя и был написан гораздо позднее. Начинается он как повествование бытоописательного типа – с тщательно детализированного рассказа о том, как бывалый рыбацкий атаман Коля Констанди ремонтирует, чистит и заново красит свой видавший виды баркас «Светлана».

Автор не упускает ни одной «технологической» подробности этого процесса: мы узнаем и о том, как трудно переворачивать и тащить по суше такую легкую в море лодку (все дело в том, что ее дно, оказывается, венчает пятнадцатипудовый киль); и о том, каких усилий и специфических навыков орудования молотком и слесарными инструментами требует процесс отковыривания от дна и бортов лодки приставших к ним моллюсков (при этом автор не забывает упомянуть колоритную нравоописательную подробность: Коля, отскребая моллюсков от лодки, заодно тут же лакомится с ножа их мякотью); и о том, как лодку сначала смолят, потом подмалевывают плохо высыхающим суриком и лишь после этого красят в нужный цвет.

Однако спор автора и Коли о будущем цвете обновленной лодки переходит в замечательную новеллу, рассказанную Колей, о судьбе этой лодки и о его собственной судьбе. Этот «текст в тексте» создает в купринском очерке второй, мифопоэтический план, поскольку история рыбака отличается настоящей поэтичностью, да и в своих основных сюжетных поворотах содержит архетипические черты.

На переключение в более возвышенный, чем бытовой, план настраивает прежде всего начало рассказа Коли. Он гоаорит о старинном морском обычае, в котором раскрывается сакральное отношение моряков к своей морской судьбе и к своему кораблю, у которого всегда, как свято верит Коля, есть душа. Когда тонет корабль, но одному человеку из команды удается спастись, – повествует рыбак, – тогда уцелевший моряк своими руками изготавливает точный макет погибшего корабля и приносит его в церковь. Священник исповедует моряка, налагает на него строжайшую епитимью за все его многочисленные морские грехи, и только после этого принимает из его очистившихся от греха рук этот макет и вешает его на тонких веревках прямо возле алтаря – «на поучение и как урок всем верующим. И висит этот эксвото в святом месте бесконечное число лет. Вот теперь вы и подумайте, кирийе Александр, есть ли в баркасе душа или нет, если сам главный поп, специалист и дока по этим делам вешает самодельный кораблик рядом со святым алтарем?» [3, с. 397398], – завершает свой рассказ об «эксвото» Коля.

Естественно, утверждение отношения к кораблю как к одушевленному существу уже переводит повествование в мифопоэтический план. И дальше этот план сохраняется в рассказе Коли о собственной женитьбе и, одновременно, об обретении лодки «Светлана». Прежде всего, в основе сюжета о том, как Коля в свое время «добыл» невесту, лежит универсальная мифологическая ситуация испытания – на сей раз испытания морской службой буквально «за тридевять земель». Бедняк Коля, за которого богатый отец полюбившейся ему девушки не хочет отдавать свою дочь (еще одна архетипическая ситуация), уходит служить матросом во флот и служит на крейсере «Светлана». Однажды на крейсере совершают визит в Грецию «августейшие особы», и экипаж удостаивается чести быть представленным самой греческой королеве – «прекрасной и великой королеве Елене» (с. 398), уроженке России. Она интересуется, есть ли среди матросов «русские греки» и в память об этой встрече награждает балаклавских матросов, своих соотечественников, «прекрасными серебряными часами с именем и вензелем королевы Елены» (с. 398). Эти часы и становятся тем последним аргументом, который заставляет сурового старика Стельянуди изменить отношение к поклоннику дочери и благословить счастье молодых людей: «Особенно его рассиропили часы, лично пожалованные царицей Греции» (с. 399).

Явная перекличка этой полусказочной истории с гоголевским сюжетом о том, как кузнец Вакула добыл для своенравной дивчины Оксаны «черевички», которые носила сама царица, обнажает общую мифологическую основу этих историй – испытание героя, который, для того, чтобы добиться желаемого (получить в жены «принцессу»), должен добыть некий «волшебный» предмет, обладающий в том мире, в котором живут герои, сверхценностью. Еще и имя греческой королевы «прекрасная Елена» дополнительно актуализирует мифологический контекст рассказа Коли. Добавим также, что вмешательство венценосной особы в личную жизнь героя и выполнение этой особой роли «доброго гения» или сказочного «помощника» (в терминологии В. Я. Проппа) – это тоже типичный сюжет исторической мифологии, примыкающий к контексту легенд о «короляхчудотворцах» [4] и в целом являющийся частью весьма разработанной во всех культурных традициях мифологии власти.

Баркас «Светлана» Коля получает в приданое за своей невестой, так что их венчание и освящение баркаса совершаются в один и тот же день – и этот «параллелизм» двух событий в жизни героя символически обозначает, что обретение лодки для рыбака – это не менее значимое, ценное событие, чем обретение любимой жены. И к своей «Светлане» Коля относится как к живому существу, называя баркас своей «родней»: «Ну уж и хорошо суденышко! Хоть оно мне и родня, но не могу не похвалить!» (с. 399).

Необходимо подчеркнуть, что длинный рассказ о том, что у лодки есть душа, и о том, какими душевными нитями связан баркас «Светлана» с жизнью героя, является в сюжете очерка развернутой аргументацией в пользу того, чтобы покрасить лодку в белый цвет. Иными словами, все это как бы мыслится Колей как тот глубинный смысл, который он вкладывает в этот цвет: в отличие от автора, который, узнав, что «соленый рыбак» Коля хочет сделать свою лодку снежнобелой, легкомысленно иронизирует над этим замыслом, поверхностно ассоциируя этот цвет с цветом лодок для катания дачников. Проанализируем подробнее соответствующий фрагмент повествования. Прежде всего, о цвете лодки Коля размышляет три дня. По истечении этого сакрального сорока он заявляет «торжественным тоном:

– Баркас будет белый, как снег, а на его носу из чистого золота будет выведено его название «Светлана», как у крейсера» (с. 395). Сразу обращает на себя внимание выбор сакрального сочетания цветов – белого, символизирующего чистоту, и золотого, символизирующего божественное величие. Кроме того, дублирование в названии лодки названия крейсера как бы переводит этот крейсер в статус сакрального «прототипа» лодки – и здесь уместно вспомнить о мифологическом приеме дублирования персонажей, которые на разных уровнях мифологической вселенной являются вариантными воплощениями универсального инвариантного «первообразца».

Но автор не улавливает всех этих сакральных смыслов в замысле Коли и излагает свою точку зрения на этот замысел, декларируя абсолютно «профанный» смысл белого цвета: «Здесь я, волнуемый самыми лучшими чувствами, позволил себе деликатно возразить:

– Что же, Коля, вы предполагаете сделать из вашего судна? Первоклассный баркас для ловли скумбрии, кефали, морского петуха и белуги? Или, может быть, для катания по заливу чахлых капризных дачников и дачниц, приезжающих осенью на курортное лечение виноградом? Подумайтека: от одного появления в море такого раскрашенного и яркого баркаса вся рыба напугается и побежит – какая в Трапезунд, какая в Одессу» (с. 395).







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Куприн > История и миф как составляющие хронотопа очерка А И Куприна «Светлана»