История и миф как составляющие хронотопа очерка А И Куприна «Светлана» ч2 - сочинение

В этой реплике можно увидеть многие характерные черты «профанного юга», которые мы встречаем в других произведениях Куприна: в частности, это напоминание о «профанном» времени курортного сезона, когда в Балаклаве кишат дачники, и упоминание винограда и популярного тогда метода лечения виноградной диетой, ассоциирующихся у Куприна с тем мусором, которым усеивают отдыхающие все побережье. Здесь есть прямая текстовая перекличка с началом первого очерка «Листригонов», где автор, говоря о долгожданном окончании нашествия курортников, не забывает о разбросанных ими всюду виноградных «ошкурках» (с. 101). Эта деталь, повторенная в «Светлане», наделяется, таким образом, особенным смыслом: через нее раскрывается «профанный» характер жизни юга «в сезон». Вообще в «южных» произведениях Куприна можно выделить целый своеобразный «мотив сезона». Общий смысл, который всегда реализуется данным мотивом, можно конкретизировать так: Куприн постоянно противопоставляет в своих произведениях курортную жизнь в разгар сезона как неподлинную, суетливую, лишенную глубокого смысла, – и подлинную жизнь юга и его обитателей в «несезон», когда маски снимаются, суета и лукавство, сопровождающие курортное житьебытье, заканчиваются, природа и люди становятся сами собой, и проступает некая вечная правда жизни у вечного моря и вечных гор.

Так изображается жизнь Ялты в сезон, например, в рассказах «В Крыму (Меджид)» и «Винная бочка», где автор описывает особенности даже не сезона в целом, а целых трех сезонных разновидностей, которые различаются по степеням состоятельности прибывающих в каждый из этих периодов курортников. Латентное присутствие мотива «сезона» можно обнаружить и в ряде других южных произведений Куприна. Например, отсутствие публики, приятное безлюдье как признак «несезона» на пароходе в рассказе «Леночка» гармонично коррелирует с его основной идеей – проявления подлинных чувств героя во время его путешествия по памятным местам юности и встречи с первой любовью. Не случайно свой «момент истины» переживает в «несезонное» время и героиня «Гранатового браслета» – и повесть начинается описанием поспешного массового «бегства» дачников с побережья в начале сентября изза ухудшившейся погоды; описание этого бегства, со всей его суетой и неизбежным мусором, усеивающим округу, перекликается с описанием окончания сезона в «Листригонах». Приведем полностью это противопоставление «ложной» и «подлинной» жизни юга в зачине очерка «Тишина», открывающее весь цикл: «В конце октября или в начале ноября

Балаклава – этот оригинальнейший уголок пестрой русской империи – начинает жить своеобразной жизнью. Дни еще теплы и поосеннему ласковы, но по ночам стоят холода, и земля гулко звенит под ногами. Последние курортные гости потянулись в Севастополь со своими узлами, чемоданами, корзинами, баулами, золотушными детьми и декадентскими девицами. Как воспоминание о гостях остались только виноградные ошкурки, которые, в видах своего драгоценного здоровья, разбросали больные повсюду – на набережной и по узким улицам – в противном изобилии, да еще тот бумажный сор в виде окурков, клочков писем и газет, что всегда остается после дачников.

И сразу в Балаклаве становится просторно, свежо, уютно и подомашнему деловито, точно в комнатах после отъезда нашумевших, накуривших, насоривших непрошеных гостей» (с. 101). Таким образом, пространство курортного юга амбивалентно: «в сезон», во время засилья бездельничающих «чужаков»дачников, это пространство ложной жизни и ложных ценностей, воплощающих «суету сует», а в тихое время, когда остаются только «свои», жизнь здесь обретает подлинность, глубокий смысл, открывает свою вечную ценностную основу.

Но вернемся к диалогу автора и Коли Констанди в «Светлане». Итак, автор выдвигает в связи с покраской «Светланы» версию «профанного юга», а Коля всем дальнейшим своим рассказом опровергает эту версию, заменяя ее версией юга «благословенного», раскрывая глубокие сакральные смыслы белого цвета, в который он хочет покрасить свой баркас, и связь этих смыслов с личным миром его, Коли Констанди, с его рыбацкой верой и ценностями, которые были им унаследованы от его «соленых» предков«листригонов». В конце концов становится понятно, что поверхностная ирония автора в его реплике о дачниках и нужна была лишь как провокация героя к формулированию своего «символа веры» и к раскрытию глубины мифопоэтического восприятия героем своей жизни и рыбацких обычаев.

Но финалом очерка «Светлана» становится эпизод высылки автора в двадцать четыре часа из Балаклавы с запретом когдалибо снова появляться в этих местах – и повествование снова возвращается не просто в исторический, но в злободневноактуальный контекст, который в творчестве Куприна исчерпывающе расшифровывается очерком «События в Севастополе» и рассказом «Гусеница». «Светлана», таким образом, «размыкает» свой хронотоп в два противоположных направления: с одной стороны, к мифопоэтической вневременной действительности, в которой современные рыбаки предстают вечными персонажами мифа, а с другой – в контекст самых острых политических событий сегодняшнего дня, в котором и автор, и его герои«листригоны» превращаются в свободолюбивых патриотов, проявляющих в момент испытаний и гражданское мужество, и отличное знание современной политической реальности. Куприн словно напоминает о том, что ни жизнь в истории, ни жизнь в мифе не достаточны. Полнокровно человек существует только сразу в двух этих измерениях. И в «злобе дня», и в борьбе за справедливость сегодняшней жизни «в истории» нужно помнить, что у жизни есть и ее вечное, мифологическое измерение; и так же точно при погружении в глубины мифа, в головокружительном путешествии к вечным истокам бытия не следует забывать о своей ответственности за то, что происходит «здесь и теперь».

В итоге можем констатировать, что Балаклава стала тем удивительным пространством, в котором Куприн получил опыт максимально острого переживания своего бытия как «в истории», так и «в мифе» – и отразил этот опыт в своих балаклавских произведениях. Специфической особенностью купринского мифологизирования является то, что пространство Балаклавы является одновременно и наиболее биографически близким Куприну (сопоставительно с остальными южными курортными местами), так что в пространственной поэтике Балаклавы реальнобиографический и мифопоэтический планы сосуществуют на равных правах, образуя сложное, многомерное пространство повествования. В итоге в балаклавских очерках писателя формируется своеобразный диалог истории и мифа: современность в виде актуальных политических событий, непосредственно отражающихся на судьбах героев и автора, существует параллельно вечной жизни этого рыбацкого мира, не подверженной никакой «злобе дня» и существующей как бы в другом измерении. Наличие такого двойного хронотопа обусловливает синтетическую, на наш взгляд, природу и жанра, и метода Куприна в таких произведениях, как «Листригоны» и «Светлана», выдвигая их в ряд вершинных проявлений купринского неореализма.

С. П. Строкина

Литература

    Строкина С.П. Мифопоэтическое начало в цикле А.И.Куприна «Листригоны» // Вестник Крымских литературных чтений: Сб. науч. статей и материалов. – Вып. 5. – Симферополь: Крымский Архив, 2009. – C. 165173.
    Скубачевская Л.А. Специфика художественного времени и пространства в «Листригонах» А.И.Куприна // Восток – Запад: пространство русской литературы: Материалы Международной научной конференции (заочной). Волгоград, 25 ноября 2004 г. – Волгоград: Волгоградское научное издательство, 2005. – С. 147154.
    Куприн А.И. Собр. соч.: В 9ти т. – М.: Правда, 1964. – Т. 9. – С. 397398. Далее отсылки к этому изданию даются в тексте с указанием страницы в скобках.
    См. об этом, в частности: Блок М. Короличудотворцы: Очерк представлений о сверхъестественном характере королевской власти, распространенных преимущественно во Франции и в Англии. – М.: Школа «Языки русской культуры», 1998. – 712 с.








Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Куприн > История и миф как составляющие хронотопа очерка А И Куприна «Светлана» ч2