Философия Булгакова в романе Мастер и Маргарита ч2 - сочинение

Помимо обычных различительных реплик прямой речи Булгаков смело вводит в диалог новый элемент диалоги ческой встречи двух или нескольких сознаний — внутрен нюю речь, которая становится диалогической не только с «точки зрения» читателя, но и кругозора героя. Воланд «читает мысли» своих собеседников. Их внутренние реплики, не предназначенные для диалога, находят ответную реакцию в философской беседе. Воланда именно поэтому трудно рассматривать в ряду с другими героями. Он нечто отличное от обыкновенной, да и самой исключитель ной, личности. Он может слышать чужую внутреннюю речь. Функция провоцирования диалога в Воланде далеко не единственная. Он «всесилен» в своем всезнании, абсолютности разумного.

«Иностранец» вдруг повергает Берлиоза в удивление: «Вам отрежут голову!» (5,16). Диалог ненадолго прерывается. Приятели советуются. Берлиоз и Бездомный сталкиваются с необычным воочию и как бы отгоняют его от себя. Протокольная точность предсказаний профессора становится необъяснимой с их мировоззренческой позиции. Берлиоз предстает олицетворением непробиваемой косности сознания. Его официозно-горделивая и дипломатически-вежливая защита социальных догматов поддерживается Иванушкой. Различие между ними — в возрасте, интеллекте и темпераменте. Это отношение учителя и ученика, догматичного литературного мэтра и бойкого начинающего поэта. Нетерпение, заносчивость Бездомно го противопоставлены умудренному скепсису Берлиоза. В Иване, кажется, еще не потеряна до конца необходимая для коренной ломки сознания восприимчивость. Иван чувствует приближение «чертовщины» и чертыхается: «А какого черта ему надо?» (5, 12); «Вот черт его возьми, а!..» (5, 15). Берлиоз же затвердел в одномерном своем существовании. Его внутренняя самопроверка осуществляется в тесных рамках догмата.

Профессор черной магии называет себя «историком». Он уверенно шепчет: «Имейте в виду, что Иисус существо вал» (5, 19). Берлиоз, упрямо не соглашаясь с такой констатацией, выражает общепринятую «другую точку зрения» (5, 19) и вновь возвращает разговор «на круги своя»:

«— Но требуется же какое-нибудь доказательство... [...]

— И доказательств никаких не требуется, — ответил профессор [...]» (5, 19).

Воланд «заговорил» о Пилате.

Диалог продолжается в главе третьей и ведется уже под сильным воздействием произнесенного рассказа. Собеседники согласны друг с другом в одном убеждении: «[...] что написано в Евангелиях, не происходило на самом деле никогда [...]» (5, 44). Вместе с тем Берлиоз сомневает ся в истинности услышанного. Консультант заверяет, что он «лично присутствовал при этом» (5, 44). Воланд неистощим на аргументацию, пусть даже лукавую и из области чудесного. И Михаилу Александровичу с его рассудоч ным умом ничего не остается, как признать собеседника сумасшедшим. Последующие реплики диалога напоминают форму допроса иностранца. Воланд проявляет себя неожиданным философским вопросом: «А дьявола тоже нет?» (5, 45). Следует категоричный ответ Бездомного: «И дьявола. [...] Нету никакого дьявола» (5, 45). Разговор о дьяволе Воланд завершает в назидание приятелям: «Но умоляю вас на прощание, поверьте хоть в то, что дьявол существует! [...] Имейте в виду, что на это существует седьмое доказательство, и уж самое надежное! И вам оно сейчас будет представлено» (5, 46).

М. Булгаков в этом философском диалоге «решал» богословские и историософские вопросы, отраженные в художественно-философском построении романа. В разговоре Берлиоза, Бездомного и Воланда намечается, как указал Б. В.Покровский, концепция «объективной линии европейского рационализма» от Аристотеля через католицизм до Канта и далее — к атеистическому марксизму, коммунистической «кошмарной реальности послереволю ционной Москвы 20-х_30-х годов»37 . Глубоко анализируя каждый пункт романного диалога с позиции «профессио нального философа», исследователь делает вывод, что «благодаря разговору Берлиоза и Воланда мы понимаем, что роман Мастера в том, что касается образа Иисуса Христа, [...] переносит нас в начало девятнадцатого века, в ту точку исторического развития, когда после «Критики чистого разума» начался процесс рационалистической демифологизации священных текстов христианства». Как известно, обе христологические школы, мифологическая и историческая, пытались рассудочным путем объяснить Священное Писание. Они в течение почти полутора веков определяли научную парадигму знаний о Христе, в том числе и в атеистическом советском государстве 38. Эта линия европейского рационализма по-особому осознается в "Мастере и Маргарите". Мастер создавал историческую версию событий в Ершалаиме. Вопрос о том, насколько она соответствовала воззрениям Булгакова, прямо зависит от развития авторской мысли в «двойном романе».

Сцена Иешуа и Пилата — «узел морально-философ ского конфликта [...], рокового конфликта идеала и действительной власти» 39 — существует в рамках «Евангелия от Воланда», написанного рукою Мастера. Внутренний мир Иешуа читателю почти не раскрыт, он домысливается исходя из философем, религиозных символов, «мифических» проекций на евангельский пратекст. Реальность существо вания Иешуа в мире романа дана в кругозоре Понтия Пилата и в репликах самого «бродячего философа» (5,30). По сравнению с евангельским Христом он еретически выписан Мастером, лишен сакрального смысла. Герой «ершалаимских глав» пытается отвечать на многие «последние вопросы»: Бог и вера, власть кесаря, новый храм истины, царство истины и правды. Но «этому Иешуа не было искушений в пустыне. Арест по тяжкому обвинению для него первая серьезная встреча со злом»40. Сила доброты собеседника Пилата и избранные им идеалы не подкреплены богодухновенным содержанием Священного Писания.

Иешуа признается Пилату в своем одиночестве: «Я один в мире» (5,22). Он отрекается от слов своего верного ученика Левия Матвея. Арестант подмечает, что и прокуратор экзистенциально одинок: «[...] ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей» (5, 27).

Диалог принимает философскую остроту, когда Иешуа провозглашает, «что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины» (5,26). Пилат видит, что говорит с «философом», с этим именем обращается к собеседнику и главный свой вопрос формулирует философски: «Что такое истина?» (5,26). Иешуа поразительно быстро находит ответ: «Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти » (5,26). Известно, что Христос в аналогичной ситуации безмолвствовал. Современный православный богослов этот ключевой узел романного диалога комменти рует так: «Слово Спасителя всегда собирало умы в единстве Истины. Слово Иешуа побуждает к отказу от такого единства, к дроблению сознания, к растворению Истины в хаосе мелких недоразумений, подобных головной боли. Он все-таки философ, Иешуа. Но его философия, внешне противостоящая как будто суетности житейской мудрости, погружена в стихию «мудрости мира сего».

Прокуратор на одну из реплик арестанта, что «злых людей нет на свете» (5,29), отвечает глубокомысленной усмешкой: «Впервые слышу об этом [...], но, может быть, я мало знаю жизнь!..» (5,29). Опыт практический, выверенный для Пилата важнее зыбкой утопии «нового храма истины» (5,26). То, что является проявлением свободной душевной открытости Иешуа, воспринимается прокурато ром глубоко скептически, а порой и прямо враждебно. «Правду говорить легко и приятно» (5,31), — произносит арестант. И получает в ответ предупреждение, гранича щее с угрозой: «Мне не нужно знать [...] приятно или неприятно тебе говорить правду. Но тебе придется ее говорить. Но, говоря, взвешивай каждое слово, если не хочешь не только неизбежной, но и мучительной смерти» (5, 31). О смерти чуть раньше уже сказал «философ».

Разговор между ними продолжается. Ситуация диалога резко меняется не в пользу Иешуа, уважительного и равноправного отношения к нему в философском споре.

В Пилате пробуждается гнев: «И не тебе, безумный преступник, рассуждать о ней!» (5,32). Речь идет об истине. В "Мастере и Маргарите" не раз показана нравственная ущербность того, кто спешит наречь оппонента безумцем (вспомним Берлиоза).

Иешуа рисует собственную утопию «царства истины»: «В числе прочего я говорил [...], что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть» (5,32). Пилат торжественно провозглашает «великую и прекрасную» власть императора Тиверия.

Из всех героев романа прокуратор более всего детерминирован своей средой, эпохой, идеологией государства, царством Кесаря. Психологический рисунок его подробен, самосознание философично. Пилат заплатил кровью за место прокуратора Иудеи, и чаша римского наместника кажется ему намного весомей чаши хрупкой истины двадцатисемилетнего бродяги. Личность «философа» поначалу располагает к себе Пилата. Но государственная идея затмевает в прокураторе чисто человеческий помысел прощения. Иешуа не сумел пробудить в Пилате искры нового мирочувствия, прожечь ими коросту умудренного сознания. Рассудок прокуратора взял верх над его же чувствами, и совершилась трагическая ошибка.



Похожие сочинения


Философия Булгакова в романе Мастер и Маргарита ч3
Философия Булгакова в романе Мастер и Маргарита
Символика лунного света в романе М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита» Мастер и Маргарита Булгаков М. А




Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Мастер и Маргарита > Философия Булгакова в романе Мастер и Маргарита ч2