Глава восьмая поэмы Гоголя Мертвые души в сокращении Краткое содержание главы 8 ч2 - сочинение

Но все это никак не произвело предполагаемого действия на Чичикова. Он даже не смотрел на круги, производимые дамами, но беспрестанно подымался на цыпочки выглядывать поверх голов, куда бы могла забраться занимательная блондинка; приседал и вниз тоже, высматривая промеж плечей и спин, наконец доискался и увидел ее, сидящую вместе с матерью, над которою величаво колебалась какая-то восточная чалма с пером. Казалось, как будто он хотел взять их приступом; весеннее ли расположение подействовало на него, или толкал его кто сзади, только он протеснялся решительно вперед, несмотря ни на что; откупщик получил от него такой толчок, что пошатнулся и чуть-чуть удержался на одной ноге, не то бы, конечно, повалил за собою целый ряд; почтмейстер тоже отступился и посмотрел на него с изумлением, смешанным с довольно тонкой иронией, но он на них не поглядел; он видел только вдали блондинку, надевавшую длинную перчатку и, без сомнения, сгоравшую желанием пуститься летать по паркету. А уж там в стороне четыре пары откалывали мазурку; каблуки ломали пол, и армейский штабс-капитан работал и душою и телом, и руками и ногами, отвертывая такие па, какие и во сне никому не случалось отвертывать. Чичиков прошмыгнул мимо мазурки почти по самым каблукам и прямо к тому месту, где сидела губернаторша с дочкой. Однако ж он подступил к ним очень робко, не семенил так бойко и франтовски ногами, даже несколько замялся, и во всех движениях оказалась какая-то неловкость. Нельзя сказать наверно, точно ли пробудилось в нашем герое чувство любви, – даже сомнительно, чтобы господа такого рода, то есть не так чтобы толстые, однако ж и не то чтобы тонкие, способны были к любви; но при всем том здесь было что-то такое странное, что-то в таком роде, чего он сам не мог себе объяснить: ему показалось, как сам он потом сознавался, что весь бал, со всем своим говором и шумом, стал на несколько минут как будто где-то вдали; скрыпки и трубы нарезывали где-то за горами, и все подернулось туманом, похожим на небрежно замалеванное поле на картине. И из этого мглистого, кое-как набросанного поля выходили ясно и оконченно только одни тонкие черты увлекательной блондинки: ее овально круглившееся личико, ее тоненький, тоненький стан, какой бывает у институтки в первые месяцы после выпуска, ее белое, почти простое платьице, легко и ловко обхватившее во всех местах молоденькие стройные члены, которые означались в каких-то чистых линиях. Казалось, она вся походила на какую-то игрушку, отчетливо выточенную из слоновой кости; она только одна белела и выходила прозрачною и светлою из мутной и непрозрачной толпы.

Так уж случается на свете, что иногда и такие люди как Чичиков, на несколько минут превращаются в поэтов. Заметив возле блондинки пустой стул, он поспешил его занять и попытался заговорить. Сначала разговор не клеился, но постепенно наш герой разговорился и даже начал получать от этого удовольствия. Хотя следует заметить, что таким людям, как он, всегда нелегко завести разговор с дамой, и обычно они говорят о том, что «Россия очень пространное государство», или делают комплименты, от которых «ужасно пахнет книгой». Поэтому блондинка скоро начала зевать, но Чичиков не замечал этого и продолжал рассказывать смешные и занятные, на его взгляд, истории, которые уже не раз рассказывал, когда гостил у знакомых и родственников, живших в различных российских губерниях.

Все дамы сочли поведение Чичикова неприличным и оскорбительным. С разных концов зала уже то и дело слышались язвительные замечания в его адрес, но он либо не замечал этого, либо делал вид, что не замечает. И в этом, как выясниться позднее, была его ошибка – ведь мнением дам, в особенности влиятельных, нужно дорожить.

А тем временем нашего героя ожидал весьма неприятный сюрприз. В то время, когда блондинка зевала, а он продолжал рассказывать свои истории, из последней комнаты показался Ноздрев.

Из буфета ли он вырвался, или из небольшой зеленой гостиной, где производилась игра посильнее, чем в обыкновенный вист, своей ли волею, или вытолкали его, только он явился веселый, радостный, ухвативши под руку прокурора, которого, вероятно, уже таскал несколько времени, потому что бедный прокурор поворачивал на все стороны густые брови, как бы придумывая средство выбраться из этого дружеского подручного путешествия. В самом деле, оно было невыносимо. Ноздрев, захлебнув куражу в двух чашках чаю, конечно не без рома, врал немилосердно. Завидев еще издали его, Чичиков решился даже на пожертвование, то есть оставить свое завидное место и сколько можно поспешнее удалиться: ничего хорошего не предвещала ему эта встреча. Но, на беду в это время подвернулся губернатор, изъявивший необыкновенную радость, что нашел Павла Ивановича, и остановил его, прося быть судиею в споре его с двумя дамами насчет того, продолжительна ли женская любовь, или нет; а между тем Ноздрев уже увидал его и шел прямо навстречу.

– А, херсонский помещик, херсонский помещик! – кричал он, подходя и заливаясь смехом, от которого дрожали его свежие, румяные, как весенняя роза, щеки. – Что? много наторговал мертвых? Ведь вы не знаете, ваше превосходительство, – горланил он тут же, обратившись к губернатору, – он торгует мертвыми душами! Ей-богу! Послушай, Чичиков! ведь ты, – я тебе говорю по дружбе, вот мы все здесь твои друзья, вот и его превосходительство здесь, – я бы тебя повесил, ей-богу повесил!

Чичиков просто не знал, где сидел.

– Поверите ли, ваше превосходительство, – продолжал Ноздрев, – как сказал он мне: «Продай мертвых душ», – я так и лопнул со смеха. Приезжаю сюда, мне говорят, что накупил на три миллиона крестьян на вывод: какие на вывод! да он торговал у меня мертвых. Послушай, Чичиков, да ты скотина, ей-богу скотина, вот и его превосходительство здесь, не правда ли, прокурор?

Но прокурор, и Чичиков, и сам губернатор пришли в такое замешательство, что не нашлись совершенно, что отвечать, а между тем Ноздрев, нимало не обращая внимания, нес полутрезвую речь:

– Уж ты, брат, ты, ты... я не отойду от тебя, пока не узнаю, зачем ты покупал мертвые души. Послушай, Чичиков, ведь тебе, право, стыдно, у тебя, ты сам знаешь, нет лучшего друга, как я. Вот и его превосходительство здесь, не правда ли, прокурор? Вы не верите, ваше превосходительство, как мы друг к другу привязаны, то есть, просто если бы вы сказали, вот, я тут стою, а вы бы сказали: «Ноздрев! скажи по совести, кто тебе дороже, отец родной или Чичиков?» – скажу: «Чичиков», ей-богу... Позволь, душа, я тебе влеплю один безе. Уж вы позвольте, ваше превосходительство, поцеловать мне его. Да, Чичиков, уж ты не противься, одну безешку позволь напечатлеть тебе в белоснежную щеку твою!

Ноздрев был так оттолкнут с своими безе, что чуть не полетел на землю: от него все отступились и не слушали больше; но все же слова его о покупке мертвых душ были произнесены во всю глотку и сопровождены таким громким смехом, что привлекли внимание даже тех, которые находились в самых дальних углах комнаты.

Новость, объявленная Ноздревым, показалась присутствующим настолько странной, что все они застыли с глупо-вопросительным выражением лица. Некоторые дамы зло и насмешливо перемигивались. О том, что Ноздрев лгун, знали все, и слышать от него бессмыслицу было делом обычным. Но так уж устроены люди, что, услышав любую новость, они непременно спешат передать ее другим, а те, в свою очередь, разносят ее дальше. Так новость обходит весь город, и все, обсудив ее, в итоге признают, что дело не стоит внимания и говорить о нем не стоит.

Но это происшествие очень расстроило Чичикова, он был смущен и чувствовал себя неловко. Стараясь разогнать мрачные мысли, он сел играть в вист, но делал одну ошибку за другой. Чиновники подшучивали над ним, объясняя их его влюбленностью, а он пытался отшучиваться. А веселый ужин меж тем продолжался, мужчины продолжали ухаживать за дамами и спорить, и «все было любезно, даже до приторности». Но Чичиков уже не мог ни о чем думать, и, не дождавшись конца ужина, уехал.

В гостиничном номере Чичиков не успокоился, а, напротив, почувствовал странную пустоту на сердце. «Чтоб вас черт побрал всех, кто выдумал эти балы!» – в сердцах воскликнул он и стал говорить сам с собой о балах: «Ну, чему сдуру обрадовались? В губернии неурожаи, дороговизна, так вот они за балы! Эк штука: разрядились в бабьи тряпки! Невидаль, что иная навертела на себя тысячу рублей! Кричат: "Бал, бал, веселость!" – просто дрянь бал, не в русском духе, не в русской натуре; черт знает что такое: взрослый, совершеннолетний вдруг выскочит весь в черном, общипанный, обтянутый, как чертик, и давай месить ногами… Все из обезьянства! Все из обезьянства! Что француз в сорок лет такой же ребенок, каким был и в пятнадцать, так вот давай же и мы! Нет, право… после всякого бала точно как будто какой грех сделал; и вспоминать даже о нем не хочется…» Так рассуждал Чичиков о балах, хотя истинная причина его расстройства заключалась в том, что случилось на бале. Он пытался убедить себя в том, что все это ничего не значит, но странное дело: он был огорчен плохим отношением тех, кого не уважал и часто резко отзывался. И это было весьма досадно, так как он прекрасно понимал, что причиной всего случившегося является он сам. Но на себя он не сердился, а скорее оправдывал, и очень скоро переключил свой гнев на Ноздрева, вспомнив всю родословную – пострадали многие члены этой фамилии.







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Мертвые души > Глава восьмая поэмы Гоголя Мертвые души в сокращении Краткое содержание главы 8 ч2