Глава десятая поэмы Гоголя Мертвые души в сокращении Краткое содержание главы 10 - сочинение

Произведение сокращено в 15 раз.

Обычным шрифтом дан краткий пересказ.

Жирным шрифтом - авторский текст, необходимый для сочинений и творческих работ.

Собравшись у полицеймейстера – «отца и благодетеля города», чиновники заметили друг другу, что все они похудели. Да и было от чего: назначение нового генерал-губернатора, серьезные бумаги, слухи, тревоги и заботы… Все это оставило заметный след на их лицах. Лишь почтмейстер не потерял присутствия духа. «В собравшемся на сей раз совете очень заметно было отсутствие той необходимой вещи, которую в простонародье называют толком…» Трудно сказать почему, но так уж сложилось, что обычно «удаются только те совещания, которые составляются только для того, чтобы покутить или пообедать…» Однако собравшееся у полицеймейстера собрание было несколько иным – речь шла о беде, которая могла затронуть всех. И поэтому тут нужно было быть теснее.

Против догадки, не переодетый ли разбойник, вооружились все; нашли, что сверх наружности, которая сама по себе была уже благонамеренна, в разговорах его ничего не было такого, которое бы показывало человека с буйными поступками. Вдруг почтмейстер, остававшийся несколько минут погруженным в какое-то размышление, вследствие ли внезапного вдохновения, осенившего его, или чего иного, вскрикнул неожиданно:

– Знаете ли, господа, кто это?

Голос, которым он произнес это, заключал в себе что-то потрясающее, так что заставил вскрикнуть всех в одно время:

– А кто?

– Это, господа, судырь мой, не кто другой, как капитан Копейкин!

А когда все тут же в один голос спросили: «Кто таков этот капитан Копейкин?» – почтмейстер сказал:

– Так вы не знаете, кто такой капитан Копейкин?

Все отвечали, что никак не знают, кто таков капитан Копейкин.

– Капитан Копейкин, – сказал почтмейстер, открывший свою табакерку только вполовину, из боязни, чтобы кто-нибудь из соседей не запустил туда своих пальцев, в чистоту которых он плохо верил и даже имел обыкновение приговаривать: «Знаем, батюшка: вы пальцами своими, может быть, невесть в какие места наведываетесь, а табак вещь, требующая чистоты». – Капитан Копейкин, – сказал почтмейстер, уже понюхавши табаку, – да ведь это, впрочем, если рассказать, выйдет презанимательная для какого-нибудь писателя в некотором роде целая поэма. Все присутствующие изъявили желание узнать эту историю, или, как выразился почтмейстер, презанимательную для писателя в некотором роде целую поэму, и он начал так: ПОВЕСТЬ О КАПИТАНЕ КОПЕЙКИНЕ

Во время кампании двенадцатого года Копейкин был серьезно ранен и лишился руки и ноги. Распоряжений насчет раненых тогда еще не было. Чтобы прожить, капитану Копейкину нужно было работать, но с одной левой рукой много не сделаешь. Наведался он к отцу, а тот говорит: «мне нечем тебя кормить, я сам едва достаю хлеб». Тогда капитан Копейкин решил отправиться в Петербург, чтобы просить государя ему помочь: так мол и так, кровь проливал, жизнью жертвовал… Кое-как добрался он до Петербурга. Первый раз оказался он в столице, и «открылся перед ним свет, некоторое поле жизни». Хотел он снять квартиру, да оказалось не по деньгам. Кое-как приютился в ревельском трактире. Но когда понял, что его капитала надолго не хватит, стал расспрашивать, куда можно обратиться за помощью. Ему посоветовали сходить в правленье – высшую комиссию. А государя в это время в столице не было – вместе с войсками он еще не вернулся из Парижа.

Проснувшись однажды рано утром, Копейкин «надел на себя мундиришку» и на своей деревянной ноге отправился к начальнику. А высшая комиссия располагалась в доме на Дворцовой набережной, отделанном мрамором. Ручки на дверях там были такие, что прежде чем за них взяться, нужно руки два часа мылом отмывать. А в дверях швейцар смотрит генералиссимусом – «как откормленный жирный мопс какой-нибудь». Копейкин кое-как втащился в приемную и прижался в уголке, боясь толкнуть и разбить какую-нибудь вазу золоченную.

Настоялся в приемной вдоволь, часа четыре. Внимательно выслушав просьбу Копейкина, вельможа сказал, чтобы он наведался на днях. Через три-четыре дня Копейкин пришел снова. Вельможа ему и говорит: мол, надо ждать приезда государя, тогда будут сделаны распоряжения насчет раненых, а сам он ничем помочь не может. А между тем деньги у капитана заканчивались, и стал он голодать. Аппетит у него, следует заметить, был просто волчий. А столица полна соблазнов: продуктовые лавки, рестораны… Слюнки текут, а он каждый день слышит «завтра».

Наконец сделалось бедняге, в некотором роде, невтерпеж, решился во что бы то ни стало пролезть штурмом, понимаете. Дождался у подъезда, не пройдет ли еще какой проситель, и там с каким-то генералом, понимаете, проскользнул с своей деревяшкой в приемную. Вельможа, по обыкновению, выходит: «Зачем вы? Зачем вы? А! – говорит, увидевши Копейкина, – ведь я уже объявил вам, что вы должны ожидать решения»– «Помилуйте, ваше высокопревосходительство, не имею, так сказать, куска хлеба...» – «Что же делать? Я для вас ничего не могу сделать; старайтесь покамест помочь себе сами, ищите сами средств». – «Но, ваше высокопревосходительство сами можете, в некотором роде, судить, какие средства могу сыскать, не имея ни руки, ни ноги». – «Но, – говорит сановник, – согласитесь: я не могу вас содержать, в некотором роде, на свой счет; у меня много раненых, все они имеют равное право... Вооружитесь терпением. Приедет государь, я могу вам дать честное слово, что его монаршая милость вас не оставит». – «Но, ваше высокопревосходительство, я не могу ждать», – говорит Копейкин, и говорит, в некотором отношении, грубо. Вельможе, понимаете, сделалось уже досадно. В самом деле: тут со всех сторон генералы ожидают решений, приказаний; дела, так сказать, важные, государственные, требующие самоскорейшего исполнения, – минута упущения может быть важна, – а тут еще привязался сбоку неотвязчивый черт. «Извините, говорит, мне некогда... меня ждут дела важнее ваших». Напоминает способом, в некотором роде, тонким, что пора наконец и выйти. А мой Копейкин, – голод-то, знаете, пришпорил его: «Как хотите, ваше высокопревосходительство, говорит, не сойду с места до тех пор, пока не дадите резолюцию» Ну... можете представить: отвечать таким образом вельможе, которому стоит только слово – так вот уж и полетел вверх тарашки, так что и черт тебя не отыщет... Тут если нашему брату скажет чиновник, одним чином поменьше, подобное, так уж и грубость. Ну, а там размер-то, размер каков: генерал-аншеф и какой-нибудь капитан Копейкин! Девяносто рублей и нуль! Генерал, понимаете, больше ничего, как только взглянул, а взгляд – огнестрельное оружие: души уж нет – уж она ушла в пятки. А мой Копейкин, можете вообразить, ни с места, стоит как вкопанный. «Что же вы?» – говорит генерал и принял его, как говорится, в лопатки. Впрочем, сказать правду, обошелся он еще довольно милостиво: иной бы пугнул так, что дня три вертелась бы после того улица вверх ногами, а он сказал только: «Хорошо, говорит, если вам здесь дорого жить и вы не можете в столице покойно ожидать решенья вашей участи, так я вас вышлю на казенный счет. Позвать фельдъегеря! препроводить его на место жительства!» А фельдъегерь уж там, понимаете, и стоит: трехаршинный мужичина какой-нибудь, ручища у него, можете вообразить, самой натурой устроена для ямщиков, – словом, дантист эдакой... Вот его, раба божия, схватили, сударь мой, да в тележку, с фельдъегерем. «Ну, – Копейкин думает, – по крайней мере не нужно платить прогонов, спасибо и за то». Вот он, сударь мой, едет на фельдъегере, да, едучи на фельдъегере, в некотором роде, так сказать, рассуждает сам себе: «Когда генерал говорит, чтобы я поискал сам средств помочь себе, – хорошо, говорит, я, говорит, найду средства!» Ну, уж как только его доставили на место и куда именно привезли, ничего этого неизвестно. Так, понимаете, и слухи о капитане Копейкине канули в реку забвения, в какую-нибудь эдакую Лету, как называют поэты. Но, позвольте, господа, вот тут-то и начинается, можно сказать, нить, завязка романа. Итак, куда делся Копейкин, неизвестно; но не прошло, можете представить себе, двух месяцев, как появилась в рязанских лесах шайка разбойников, и атаман-то этой шайки был, судырь мой не кто другой...»

– Только позволь, Иван Андреевич, – сказал вдруг, прервавши его, полицеймейстер, – ведь капитан Копейкин ты сам сказал, без руки и ноги, а у Чичикова...

Здесь почтмейстер вскрикнул и хлопнул со всего размаха рукой по своему лбу, назвавши себя публично при всех телятиной. Он не мог понять, как подобное обстоятельство не пришло ему в самом начале рассказа, и сознался, что совершенно справедлива поговорка: «Русский человек задним умом крепок». Однако ж минуту спустя он тут же стал хитрить и попробовал было вывернуться, говоря, что, впрочем, в Англии очень усовершенствована механика, что видно по газетам, как один изобрел деревянные ноги таким образом, что при одном прикосновении к незаметной пружинке уносили эти ноги человека бог знает в какие места, так что после нигде и отыскать его нельзя было.

Однако почти все сомневались в том, что Чичиков мог быть капитаном Копейкиным, и продолжили высказывать свои предположения. Было даже высказано мнение, что Чичиков – это переодетый Наполеон. И хотя поверить в это было трудно, чиновники все же задумались. Многие из них даже решили, что портрет Чичикова, если его повернуть боком, очень похож на портрет Наполеона. Все это кажется невероятным, но на самом деле так и происходило. И это тем более невероятно, что город, в котором происходили описываемые события, располагался не в глуши, а где-то меж Москвой и Петербургом.







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Мертвые души > Глава десятая поэмы Гоголя Мертвые души в сокращении Краткое содержание главы 10