Глава десятая поэмы Гоголя Мертвые души в сокращении Краткое содержание главы 10 ч2 - сочинение

Нужно заметить, что события эти происходили вскоре после того, как французы были изгнаны из России, и весь русский народ – помещики, купцы, чиновники и даже неграмотные мужики – стали «заклятыми политиками». Они внимательно следили за событиями в мире и опасались, как бы Наполеона не выпустили с острова. А в это время неизвестно откуда появился пророк в лаптях и тулупе, уже три года сидевший в остроге. Он распространил весть, что Наполеон антихрист, и «держат его на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями», но вскоре он разорвет цепь и овладеет всем миром. И хотя за эту весть пророк скоро попал в острог, спокойствие народа было нарушено. Поэтому нет ничего удивительного в том, что чиновники глубоко задумались над предположением, что Чичиков – переодетый Наполеон. Однако, поразмыслив, они пришли к выводу, что и это маловероятно. Подумав и потолковав еще некоторое время, они решили, что нужно как следует расспросить Ноздрева, так как он играл в этой истории не последнюю роль.

Странные люди эти господа чиновники, а за ними и все прочие звания: ведь очень хорошо знали, что Ноздрев лгун, что ему нельзя верить ни в одном слове, ни в самой безделице, а между тем именно прибегнули к нему. Поди ты сладь с человеком! не верит в бога, а верит, что если почешется переносье, то непременно умрет; пропустит мимо создание поэта, ясное как день, все проникнутое согласием и высокою мудростью простоты, а бросится именно на то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, выворотит природу, и ему оно понравится, и он станет кричать: «Вот оно, вот настоящее знание тайн сердца!» Всю жизнь не ставит в грош докторов, а кончится тем, что обратится наконец к бабе, которая лечит зашептываньями и заплевками, или, еще лучше, выдумает сам какой-нибудь декохт из невесть какой дряни, которая, бог знает почему, вообразится ему именно средством против его болезни. Конечно, можно отчасти извинить господ чиновников действительно затруднительным их положением. Утопающий, говорят, хватается и за маленькую щепку, и у него нет в это время рассудка подумать, что на щепке может разве прокатиться верхом муха, а в нем весу чуть не четыре пуда, если даже не целых пять; но не приходит ему в то время соображение в голову, и он хватается за щепку. Так и господа наши ухватились наконец и за Ноздрева. Полицеймейстер в ту же минуту написал к нему записочку пожаловать на вечер, и квартальный, в ботфортах, с привлекательным румянцем на щеках, побежал в ту же минуту, придерживая шпагу, вприскочку на квартиру Ноздрева. Ноздрев был занят важным делом; целые четыре дня уже не выходил он из комнаты, не впускал никого и получал обед в окошко, – словом, даже исхудал и позеленел. Дело требовало большой внимательности: оно состояло в подбирании из нескольких десятков дюжин карт одной талии, но самой меткой, на которую можно было бы понадеяться, как на вернейшего друга. Работы оставалось еще по крайней мере на две недели; во все продолжение этого времени Порфирий должен был чистить меделянскому щенку пуп особенной щеточкой и мыть его три раза на день в мыле. Ноздрев был очень рассержен за то, что потревожили его уединение; прежде всего он отправил квартального к черту, но, когда прочитал в записке городничего, что может случиться пожива, потому что на вечер ожидают какого-то новичка, смягчился в ту ж минуту, запер комнату наскоро ключом, оделся как попало и отправился к ним.

Но показания Ноздрева так расходились с предположениями чиновников, что они совсем растерялись. Ноздрев объявил, что Чичиков накупил мертвых душ на несколько тысяч, и что он сам продал их ему. На вопрос, не шпион ли он, ответил, что шпион, и за это в школе, где они вместе учились, не раз получал от товарищей. Подтвердил, что Чичиков изготовляет фальшивые деньги и собирался увезти губернаторскую дочку, причем заметил, что сам помогал ему в этом. Здесь Ноздрев понял, что наговорил лишнего, но остановиться уже не мог. Далее он сообщил чиновникам еще более интересные подробности: назвал деревню, в которой находилась церковь, где собирались обвенчаться Чичиков и губернаторская дочка, и даже начал называть имена ямщиков. Чиновники хотели было заикнуться о Наполеоне, но решили остановиться – Ноздрев «нес такую околесицу», которая и близко не была похожа на правду. В итоге чиновники оказались еще в худшем положении, чем были до допроса Ноздрева.

Все эти разговоры так подействовали на прокурора, что он, придя домой, стал думать, а потом вдруг ни с того ни с сего, умер – «как сидел, так и хлопнулся со стула навзничь». Когда пришел доктор, от прокурора осталось одно бездушное тело. Проявление смерти всегда страшно, но еще более страшно, когда умирает великий человек, который еще недавно ходил, играл в вист и подписывал важные бумаги.

Чичиков же о последних событиях в городе ничего не знал. Как раз в это время он простудился, результатом чего стал флюс и небольшое воспаление в горле. Как уже говорилось, наш герой более всего опасался прожить жизнь без потомков, а потому решил три дня никуда не выходить. Все это время он старательно лечился: полоскал горло молоком, прикладывал к щеке подушечку с ромашкой и камфарой. И при этом не забывал о делах: читал, составлял списки купленных крестьян. А когда почувствовал себя лучше, необычайно обрадовался и решил немедленно выйти на свежий воздух. Закончив туалет, «живо и скоро оделся», «так, что чуть не выпрыгнул из панталон», закутался потеплее и выбрался на улицу. Как и любого выздоровевшего человека, его радовало все, что попадалось на пути. Первый визит он решил нанести губернатору, и по дороге так оживился, что даже стал посмеиваться над собой. Но швейцар «поразил его совершенно неожиданными словами»: «Не приказано принимать!» Чичиков подумал, что швейцар его не узнал, но оказалось, что, напротив, очень хорошо узнал, но именно его и запретили пускать в дом. Оттуда Чичиков, ничего не понимая, отправился к председателю палаты, но тот наговорил ему такого, что им обоим стало стыдно. Далее Чичиков зашел к полицеймейстеру, вице-губернатору, почтмейстеру, но они либо не принимали его, либо говорили очень странные вещи. Так ничего и не выяснив, Чичиков как полусонный бродил по городу, и только вечером вернулся к себе в номер, из которого выходил в хорошем расположении духа. Продолжая размышлять, он велел подать себе чай. В этот момент дверь отворилась, и в номер вошел Ноздрев.

– Вот говорит пословица: «Для друга семь верст не околица!» – говорил он, снимая картуз. – Прохожу мимо, вижу свет в окне, дай, думаю, зайду, верно, не спит. А! вот хорошо, что у тебя на столе чай, выпью в удовольствием чашечку: сегодня за обедом объелся всякой дряни, чувствую, что уж начинается в желудке возня. Прикажи-ка мне набить трубку! Где твоя трубка?

– Да ведь я не курю трубки, – сказал сухо Чичиков.

– Пустое, будто я не знаю, что ты куряка. Эй! как, бишь, зовут твоего человека? Эй, Вахрамей, послушай!

– Да не Вахрамей, а Петрушка.

– Как же? да у тебя ведь прежде был Вахрамей.

– Никакого не было у меня Вахрамея.

– Да, точно, это у Деребина Вахрамей. Вообрази, Деребину какое счастье: тетка его поссорилась с сыном за то, что женился на крепостной, и теперь записала ему все именье. Я думаю себе, вот если бы эдакую тетку иметь для дальнейших! Да что ты, брат, так отдалился от всех, нигде не бываешь? Конечно, я знаю, что ты занят иногда учеными предметами, любишь читать (уж почему Ноздрев заключил, что герой наш занимается учеными предметами и любит почитать, этого, признаемся, мы никак не можем сказать, а Чичиков и того менее). Ах, брат Чичиков, если бы ты только увидал... вот уж, точно, была бы пища твоему сатирическому уму (почему у Чичикова был сатирический ум, это тоже неизвестно). Вообрази, брат, у купца Лихачева играли в горку, вот уж где смех был! Перепендев, который был со мною: «Вот, говорит, если бы теперь Чичиков, уж вот бы ему точно!..» (между тем Чичиков отроду не знал никакого Перепендева). А ведь признайся, брат, ведь ты, право, преподло поступил тогда со мною, помнишь, как играли в шашки, ведь я выиграл... Да, брат, ты просто поддедюлил меня. Но ведь я, черт меня знает, никак не могу сердиться. Намедни с председателем... Ах, да! я ведь тебе должен сказать, что в городе все против тебя; они думают, что ты делаешь фальшивые бумажки, пристали ко мне, да я за тебя горой, наговорил им, что с тобой учился и отца знал; ну и, уж нечего говорить, слил им пулю порядочную.

– Я делаю фальшивые бумажки? – вскрикнул Чичиков, приподнявшись со стула.

– Зачем ты, однако ж, так напугал их? – продолжал Ноздрев. – Они, черт знает, с ума сошли со страху: нарядили тебя в разбойники и в шпионы... А прокурор с испугу умер, завтра будет погребение. Ты не будешь? Они, сказать правду, боятся нового генерал-губернатора, чтобы из-за тебя чего-нибудь не вышло; а я насчет генерал-губернатора такого мнения, что если он подымет нос и заважничает, то с дворянством решительно ничего не сделает. Дворянство требует радушия, не правда ли? Конечно, можно запрятаться к себе в кабинет и не дать ни одного бала, да ведь этим что ж? Ведь этим ничего не выиграешь. А ведь ты, однако ж, Чичиков, рискованное дело затеял.

– Какое рискованное дело? – спросил беспокойно Чичиков.

– Да увезти губернаторскую дочку. Я, признаюсь, ждал этого, ей-богу, ждал! В первый раз, как только увидел вас вместе на бале, ну уж, думаю себе, Чичиков, верно, недаром... Впрочем, напрасно ты сделал такой выбор, я ничего в ней не нахожу хорошего. А есть одна, родственница Бикусова, сестры его дочь, так вот уж девушка! можно сказать: чудо коленкор!

– Да что ты, что ты путаешь? Как увезти губернаторскую дочку, что ты? – говорил Чичиков, выпуча глаза.







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Мертвые души > Глава десятая поэмы Гоголя Мертвые души в сокращении Краткое содержание главы 10 ч2