Глава третья поэмы Гоголя Мертвые души в сокращении Краткое содержание главы 3 - сочинение

А Чичиков в довольном расположении духа сидел в своей бричке, катившейся по дороге. Всеми мыслями и душой он погрузился в сметы и соображения, которые, судя по улыбке, блуждающей по его лицу, доставляли ему большое удовольствие. Мысли его были далеки от действительности, и он не обращал внимания на кучера, который в это время делал замечания чубарому коню, и, увлекшись, стал рассуждать на отдаленные темы. Если бы Чичиков прислушался, то смог узнать много интересного и о себе. Но он так глубоко погрузился в собственные рассуждения, что только сильный удар грома заставил его очнуться и оглядеться вокруг себя. Раздался еще один удар грома и дождь хлынул как из ведра.

Селифан проворно натянул какую-то дерюгу против дождя и прикрикнул на лошадей. Но лошади с трудом переставляли ноги, и кучер никак не мог вспомнить, сколько поворотов они проехали, а потому, как русский человек, повернув направо при первом же случае, пустился вскачь. Деревни Собакевича все не было видно, и это сильно беспокоило Чичикова. По его расчетам, они должны были уже давно приехать. Селифан затянул длинную песню. Между тем Чичиков заметил, что бричка качается из стороны в сторону, и понял, что они своротили с дороги и, вероятно, тащатся по взбороненному полю. Ко всему прочему оказалось, что Селифан пьян. Чичиков напомнил слуге, что, когда он напился в прошлый раз, обещал его высечь. Селифан покорно согласился с господской волей, на что Чичиков не нашел что ответить. Но в это время судьба как будто решила над ними сжалиться. Издали послышался собачий лай, и Селифан направил лошадей вперед. Бричка ударилась оглоблями в забор и остановилась. Чичиков послал Селифана отыскивать ворота, но собаки громким лаем первыми известили хозяев о его приезде.

Селифан принялся стучать, и скоро, отворив калитку, высунулась какая-то фигура, покрытая армяком, и барин со слугою услышали хриплый бабий голос:

– Кто стучит? чего расходились?

– Приезжие, матушка, пусти переночевать, – произнес Чичиков.

– Вишь ты, какой востроногий, – сказала старуха, – приехал в какое время! Здесь тебе не постоялый двор: помещица живет.

– Что ж делать, матушка: вишь, с дороги сбились. Не ночевать же в такое время в степи.

– Да, время темное, нехорошее время, – прибавил Селифан.

– Молчи, дурак, – сказал Чичиков.

– Да кто вы такой? – сказала старуха.

– Дворянин, матушка.

Слово «дворянин» заставило старуху как будто несколько подумать.

– Погодите, я скажу барыне, – произнесла она и минуты через две уже возвратилась с фонарем в руке…

Чичикова проводили в тесно заставленную, захламленную комнату. Спустя минуту вошла хозяйка, «женщина пожилых лет, в каком-то спальном чепце, одетом наскоро, с фланелью на шее, одна из тех матушек, небольших помещиц, которые плачутся на неурожаи, убытки и держат голову несколько набок, а между тем набирают понемногу деньжонок в пестрядевые мешочки, размещенные по ящикам комодов».

Чичиков извинился за неожиданный приезд, попросил хозяйку ни о чем не беспокоиться, и поинтересовался, в какие места он заехал и далеко ли отсюда живет помещик Собакевич. Хозяйка сообщила, что ни о каком Собакевиче не слышала. На его вопрос, не знает ли она Манилова, она ответила, что такого помещика тоже не знает. Имена ее соседей, которые она перечислила, Чичикову были неизвестны. Единственное, что ему удалось от нее узнать, это то, что до города еще шестьдесят верст. Чичикову стало ясно, что они заехали в «порядочную глушь». Он попросил хозяйку высушить и вычистить его одежду. Она показала ему постель, пожелала спокойной ночи и напоследок спросила, не нужно ли ему еще чего-нибудь: «Может ты привык, отец мой, чтобы кто-нибудь почесал тебе на ночь пятки? Покойник мой без этого никак не засыпал». Но Чичиков отказался от почесывания пяток, взобрался на высокую постель так, что все перья разлетелись в стороны, и заснул.

Проснувшись поздно утром, он прежде всего подошел к окну и начал рассматривать хозяйство. Заметил, что деревенька была не мала, огород ухожен, а крестьянские избы, следовавшие за огородом, содержались в порядке и «показывали довольство обитателей». Для Чичикова все это служило хорошим поводом поближе познакомиться с хозяйкой. Увидев в щелочку двери, что старушка пьет чай, он вошел к ней «с веселым и ласковым видом» и поинтересовался о проведенной ночи и здоровье. Старушка пожаловалась на бессонницу, боли в костях и пояснице и предложила присоединиться к завтраку. Следует заметить, что говорил с хозяйкой более свободно, чем с Маниловым. Будучи, как и любой русский, знакомым с наукой общения, для каждого конкретного случая он умел находить нужный тон. Сейчас он решил не церемониться, и, познакомившись со старушкой, сразу же повел разговор об интересующем его предмете.

– ...А позвольте узнать фамилию вашу. Я так рассеялся... приехал в ночное время...

– Коробочка, коллежская секретарша.

– Покорнейше благодарю. А имя и отчество?

– Настасья Петровна.

– Настасья Петровна? хорошее имя Настасья Петровна. У меня тетка родная, сестра моей матери, Настасья Петровна.

– А ваше имя как? – спросила помещица. – Ведь вы, я чай, заседатель?

– Нет, матушка, – отвечал Чичиков, усмехнувшись, – чай, не заседатель, а так ездим по своим делишкам.

– А, так вы покупщик! Как же жаль, право, что я продала мед купцам так дешево, а вот ты бы, отец мой, у меня, верно, его купил.

– А вот меду и не купил бы.

– Что ж другое? Разве пеньку? Да вить и пеньки у меня теперь маловато: полпуда всего.

– Нет, матушка, другого рода товарец: скажите, у вас умирали крестьяне?

– Ох, батюшка, осьмнадцать человека – сказала старуха, вздохнувши. – И умер такой все славный народ, все работники. После того, правда, народилось, да что в них: все такая мелюзга; а заседатель подъехал – подать, говорит, уплачивать с души. Народ мертвый, а плати, как за живого. На прошлой неделе сгорел у меня кузнец, такой искусный кузнец и слесарное мастерство знал.

– Разве у вас был пожар, матушка?

– Бог приберег от такой беды, пожар бы еще хуже; сам сгорел, отец мой. Внутри у него как-то загорелось, чересчур выпил, только синий огонек пошел от него, весь истлел, истлел и почернел, как уголь, а такой был преискусный кузнец! и теперь мне выехать не на чем: некому лошадей подковать.

– На все воля божья, матушка! – сказал Чичиков, вздохнувши, – против мудрости божией ничего нельзя сказать... Уступите-ка их мне, Настасья Петровна?

– Кого, батюшка?

– Да вот этих-то всех, что умерли.

– Да как же уступить их?

– Да так просто. Или, пожалуй, продайте. Я вам за них дам деньги.

– Да как же? Я, право, в толк-то не возьму. Нешто хочешь ты их откапывать из земли?

Чичиков увидел, что старуха хватила далеко и что необходимо ей нужно растолковать, в чем дело. В немногих словах объяснил он ей, что перевод или покупка будет значиться только на бумаге и души будут прописаны как бы живые.

– Да на что ж они тебе? – сказала старуха, выпучив на него глаза.

– Это уж мое дело.

– Да ведь они ж мертвые.

– Да кто же говорит, что они живые? Потому-то и в убыток вам, что мертвые: вы за них платите, а теперь я вас избавлю от хлопот и платежа. Понимаете? Да не только избавлю, да еще сверх того дам вам пятнадцать рублей. Ну, теперь ясно?

– Право, не знаю, – произнесла хозяйка с расстановкой. – Ведь я мертвых никогда еще не продавала…

Коробочка вроде бы поняла, что дело выгодное, но так как оно было новым и необычным, побаивалась быстро принимать решение. Все убеждения Чичикова в том, что продав мертвых крестьян, она ничего не потеряет, а, напротив, выиграет, не оказывали должного действия, и он начинал выходить из терпения. А Коробочка, боясь продешевить, старалась уклониться от ответа.

– Право, – отвечала помещица, – мое такое неопытное вдовье дело! Лучше ж я маненько повременю, авось понаедут купцы, да применюсь к ценам.

– Страм, страм, матушка! просто страм! Ну что вы это говорите, подумайте сами! Кто же станет покупать их? Ну какое употребление он может из них сделать?

– А может, в хозяйстве-то как-нибудь под случай понадобятся... – возразила старуха, да и не кончила речи, открыла рот и смотрела на него почти со страхом, желая знать, что он на это скажет.

– Мертвые в хозяйстве! Эк куда хватили! Воробьев разве пугать по ночам в вашем огороде, что ли?

– С нами крестная сила! Какие ты страсти говоришь! – проговорила старуха, крестясь…

Вместо мертвых крестьян Коробочка стала предлагать Чичикову пеньку, и он «вышел совершенно из границ всякого терпения, схватил в сердцах стулом об пол и посулил ей черта».

– Да не найдешь слов с вами! Право, словно какая-нибудь, не говоря дурного слова, дворняжка, что лежит на сене: и сама не ест сена, и другим не дает. Я хотел было закупать у вас хозяйственные продукты разные, потому что я и казенные подряды тоже веду... – Здесь он прилгнул, хоть и вскользь и без всякого дальнейшего размышления, но неожиданно удачно.

Обещание Чичикова закупить позднее другие товары подействовало на Коробочку, и она согласилась продать ему мертвых крестьян. Он поинтересовался, есть ли у нее в городе знакомые, которые могли бы скрепить сделку, и она назвала сына протопопа Кирилла. Чичиков попросил ее написать к нему доверенное письмо, и даже сам вызвался его сочинить. Оба были довольны соглашением. Коробочка надеялась, что покупатель вскоре заберет у нее муку и скотину. А уставший от утомительных переговоров Чичиков, выйдя в гостиную, достал свою шкатулку с документами и гербовой бумагой, и начал писать. Затем попросил Коробочку подписаться и продиктовать ему список умерших мужиков. Но оказалось, что помещица не вела никаких списков, а всех крестьян – и живых, и мертвых, – знала наизусть. Когда дело было сделано, Коробочка пригласила гостя к столу.







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Мертвые души > Глава третья поэмы Гоголя Мертвые души в сокращении Краткое содержание главы 3