Глава четвертая поэмы Гоголя Мертвые души в сокращении Краткое содержание главы 4 ч2 - сочинение

Ноздрев во многих отношениях был многосторонний человек, то есть человек на все руки. В ту же минуту он предлагал вам ехать куда угодно, хоть на край света, войти в какое хотите предприятие, менять все что ни есть на все, что хотите. Ружье, собака, лошадь – все было предметом мены, но вовсе не с тем, чтобы выиграть: это происходило просто от какой-то неугомонной юркости и бойкости характера. Если ему на ярмарке посчастливилось напасть на простака и обыграть его, он накупал кучу всего, что прежде попадалось ему на глаза в лавках: хомутов, курительных свечек, платков для няньки, жеребца, изюму, серебряный рукомойник, голландского холста, крупичатой муки, табаку, пистолетов, селедок, картин, точильный инструмент, горшков, сапогов, фаянсовую посуду – насколько хватало денег. Впрочем, редко случалось, чтобы это было довезено домой; почти в тот же день спускалось оно все другому, счастливейшему игроку, иногда даже прибавлялась собственная трубка с кисетом и мундштуком, а в другой раз и вся четверня со всем: с коляской и кучером, так что сам хозяин отправлялся в коротеньком сюртучке или архалуке искать какого-нибудь приятеля, чтобы попользоваться его экипажем. Вот какой был Ноздрев! Может быть, назовут его характером избитым, станут говорить, что теперь нет уже Ноздрева. Увы! несправедливы будут те, которые станут говорить так. Ноздрев долго еще не выведется из мира. Он везде между нами и, может быть, только ходит в другом кафтане; но легкомысленно непроницательны люди, и человек в другом кафтане кажется им другим человеком...

Тем временем экипажи подкатили к крыльцу дома Ноздрева. Было заметно, что никто не ждал их приезда. В доме, посреди столовой, стояли деревянные козлы, два мужика белили стены, пол был обрызган белилами. Ноздрев велел выгнать мужиков вон, и, выбежав в другую комнату, дал повару распоряжения насчет обеда. Чичикову, который к этому времени успел проголодаться, стало ясно, что обеда не будет раньше пяти часов. Отдав распоряжения, Ноздрев повел гостей осматривать все, что только было у него в деревне. На все это понадобилось чуть больше часа. Все хозяйство, за исключением собачьего питомника, пребывало в запустенье. Когда они пошли прямо по полю к границе имения Ноздрева, выяснилось, что и лес вдали на другой стороне тоже якобы его.

Домой гости возвратились той же дорогой. Ноздрев повел их в свой кабинет, который мало чем был похож на кабинет. В нем не было книг и бумаг, висели только сабли и два ружья. Ноздрев показал еще турецкие кинжалы, на одном из которых по ошибке было вырезано: «Мастер Савелий Сибиряков». Затем гостям показали полусломанную шарманку, трубки – деревянные, глиняные, всяческие, явно выигранный чубук, кисет…

Около пяти часов они сели за стол. Не оставляло сомнений, что еда не играла большой роли в жизни хозяина: некоторые блюда пригорели, другие не доварились. Казалось, что повар руководствовался одним вдохновением и добавлял в пищу все, что попадалось ему под руку. Зато к вину Ноздрев относился с большим уважением – еще не подали супа, а он уже налил гостям по стакану лучшего вина, а затем велел принести еще. В продолжение всего вечера он усердно доливал в стаканы гостей, а себе при этом добавлял не много. Чичиков заметил это, и всякий раз ухитрялся вылить содержимое бокала в тарелку. Зять стал опять проситься домой, и благодаря поддержке Чичикова, ему это удалось. Покидая имение Ноздрева, он долго извинялся, пытаясь объяснить хозяину, какая у него хорошая жена. Послав вслед экипажу несколько ругательств, Ноздрев проводил гостя в комнату, и неизвестно откуда в его руках появилась колода карт. Чичиков наотрез отказался с ним играть и высказал ему свою просьбу – перевести на его имя умерших крестьян, которые еще не вычеркнуты из ревизии.

– Ну уж, верно, что-нибудь затеял. Признайся, что?

– Да что ж затеял? из этакого пустяка и затеять ничего нельзя.

– Да зачем же они тебе?

– Ох, какой любопытный! ему всякую дрянь хотелось бы пощупать рукой, да еще и понюхать!

– Да к чему ж ты не хочешь сказать?

– Да что же тебе за прибыль знать? ну, просто так, пришла фантазия.

– Так вот же: до тех пор, пока не скажешь, не сделаю!

– Ну вот видишь, вот уж и нечестно с твоей стороны: слово дал, да и на попятный двор.

– Ну, как ты себе хочешь, а не сделаю, пока не скажешь, на что.

«Что бы такое сказать ему?» – подумал Чичиков и после минутного размышления объявил, что мертвые души нужны ему для приобретения весу в обществе, что он поместьев больших не имеет, так до того времени хоть бы какие-нибудь душонки.

– Врешь, врешь! – сказал Ноздрев, не давши окончить. – Врешь, брат!

Чичиков и сам заметил, что придумал не очень ловко и предлог довольно слаб.

– Ну, так я ж тебе скажу прямее, – сказал он, поправившись, – только, пожалуйста, не проговорись никому. Я задумал жениться; но нужно тебе знать, что отец и мать невесты преамбициозные люди. Такая, право, комиссия: не рад, что связался, хотят непременно, чтоб у жениха было никак не меньше трехсот душ, а так как у меня целых почти полутораста крестьян недостает...

– Ну врешь! врешь! – закричал опять Ноздрев.

– Ну вот уж здесь, – сказал Чичиков, – ни вот на столько не солгал, – и показал большим пальцем на своем мизинце самую маленькую часть.

– Голову ставлю, что врешь!

– Однако ж это обидно! что же я такое в самом деле! почему я непременно лгу?

– Ну да ведь я знаю тебя: ведь ты большой мошенник, позволь мне это сказать тебе по дружбе! Ежели бы я был твоим начальником, я бы тебя повесил на первом дереве.

Чичиков оскорбился таким замечанием. Уже всякое выражение, сколько-нибудь грубое или оскорбляющее благопристойность, было ему неприятно. Он даже не любил допускать с собой ни в каком случае фамильярного обращения, разве только если особа была слишком высокого звания. И потому теперь он совершенно обиделся.

– Ей-богу, повесил бы, – повторил Ноздрев, – я тебе говорю это откровенно, не с тем чтобы тебя обидеть, а просто по-дружески говорю.

– Всему есть границы, – сказал Чичиков с чувством достоинства. – Если хочешь пощеголять подобными речами, так ступай в казармы, – и потом присовокупил:– Не хочешь подарить, так продай.

– Продать! Да ведь я знаю тебя, ведь ты подлец, ведь ты дорого не дашь за них?

– Эх, да ты ведь тоже хорош! смотри ты! что они у тебя бриллиантовые, что ли?

– Ну, так и есть. Я уж тебя знал.

– Помилуй, брат, что ж у тебя за жидовское побуждение. Ты бы должен просто отдать мне их.

– Ну, послушай, чтоб доказать тебе, что я вовсе не какой-нибудь скалдырник, я не возьму за них ничего. Купи у меня жеребца, я тебе дам их в придачу.

– Помилуй, на что ж мне жеребец? – сказал Чичиков, изумленный в самом деле таким предложением.

– Как на что? да ведь я за него заплатил десять тысяч, а тебе отдаю за четыре.

– Да на что мне жеребец? завода я не держу.

– Да послушай, ты не понимаешь: ведь я с тебя возьму теперь всего только три тысячи, а остальную тысячу ты можешь заплатить мне после.

– Да не нужен мне жеребец, бог с ним!

– Ну, купи каурую кобылу.

– И кобылы не нужно.

– За кобылу и за серого коня, которого ты у меня видел, возьму я с тебя только две тысячи.

– Да не нужны мне лошади.

– Ты их продашь, тебе на первой ярмарке дадут за них втрое больше.

– Так лучше ж ты их сам продай, когда уверен, что выиграешь втрое.

– Я знаю, что выиграю, да мне хочется, чтобы и ты получил выгоду.

Чичиков поблагодарил за расположение и напрямик отказался и от серого коня, и от каурой кобылы...

Когда Чичикову удалось отделаться от шарманки и от брички, Ноздрев вышел из себя, стал браниться, сказал, что не хочет иметь с Чичиковым никакого дела и приказал прекратить кормить его лошадей. Но несмотря на размолвку, гость и хозяин поужинали вместе, хотя на сей раз стол был еще более скромным. После ужина Ноздрев, отведя Чичикова в боковую комнату, показал приготовленную для него постель со словами: «Вот тебе постель! Не хочу и доброй ночи желать тебе!»

Оставшись наедине с собой, Чичиков стал ругать себя, что уступил просьбам Ноздрева и заехал к нему, а также за то, что заговорил с ним о деле. Он прекрасно понимал, что Ноздрев принадлежал к числу людей, которым дела подобного рода доверять опасно. Ночью он очень плохо спал – не давали покоя насекомые, кусавшие его нестерпимо больно.

Проснувшись рано утром, Чичиков отправился в конюшню и приказать Селифану закладывать бричку. Возвращаясь через двор, он встретился с Ноздревым, который не оставил намерения играть в карты на души. Чичиков наотрез отказался играть, но хозяину удалось его уговорить сыграть в шашки. Но после нескольких ходов, когда стало ясно, что Ноздрев мошенничает, Чичиков отказался дальше играть и сбросил фигуры с доски.

Ноздрев вспыхнул и подошел к Чичикову так близко, что тот отступил шага два назад.

– Я тебя заставлю играть! Это ничего, что ты смешал шашки, я помню все ходы. Мы их поставим опять так, как были.

– Нет, брат, дело кончено, я с тобою не стану играть.

– Так ты не хочешь играть?

– Ты сам видишь, что с тобою нет возможности играть.

– Нет, скажи напрямик, ты не хочешь играть? – говорил Ноздрев, подступая еще ближе.

– Не хочу! – сказал Чичиков и поднес, однако ж, обе руки на всякий случай поближе к лицу, ибо дело становилось в самом деле жарко.

Эта предосторожность была весьма у места, потому что Ноздрев размахнулся рукой... и очень бы могло статься, что одна из приятных и полных щек нашего героя покрылась бы несмываемым бесчестием; но, счастливо отведши удар, он схватил Ноздрева за обе задорные его руки и держал его крепко.

– Порфирий, Павлушка! – кричал Ноздрев в бешенстве, порываясь вырваться.







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Мертвые души > Глава четвертая поэмы Гоголя Мертвые души в сокращении Краткое содержание главы 4 ч2