Глава шестая поэмы Гоголя Мертвые души в сокращении Краткое содержание главы 6 ч2 - сочинение

Здесь герой наш поневоле отступил назад и поглядел на него пристально. Ему случалось видеть немало всякого рода людей, даже таких, какие нам с читателем, может быть, никогда не придется увидать; но такого он еще не видывал. Лицо его не представляло ничего особенного; оно было почти такое же, как у многих худощавых стариков, один подбородок только выступал очень далеко вперед, так что он должен был всякий раз закрывать его платком, чтобы не заплевать; маленькие глазки еще не потухнули и бегали из-под высоко выросших бровей, как мыши, когда, высунувши из темных нор остренькие морды, насторожа уши и моргая усом, они высматривают, не затаился ли где кот или шалун мальчишка, и нюхают подозрительно самый воздух. Гораздо замечательнее был наряд его: никакими средствами и стараньями нельзя бы докопаться, из чего состряпан был его халат: рукава и верхние полы до того засалились и залоснились, что походили на юфть, какая идет на сапоги; назади вместо двух болталось четыре полы, из которых охлопьями лезла хлопчатая бумага. На шее у него тоже было повязано что-то такое, которого нельзя было разобрать: чулок ли, подвязка ли, или набрюшник, только никак не галстук. Словом, если бы Чичиков встретил его, так принаряженного, где-нибудь у церковных дверей, то, вероятно, дал бы ему медный грош. Ибо к чести героя нашего нужно сказать, что сердце у него было сострадательно и он не мог никак удержаться, чтобы не подать бедному человеку медного гроша. Но пред ним стоял не нищий, пред ним стоял помещик. У этого помещика была тысяча с лишком душ, и попробовал бы кто найти у кого другого столько хлеба зерном, мукою и просто в кладях, у кого бы кладовые, амбары и сушилы загромождены были таким множеством холстов, сукон, овчин выделанных и сыромятных, высушенными рыбами и всякой овощью, или губиной. Заглянул бы кто-нибудь к нему на рабочий двор, где наготовлено было на запас всякого дерева и посуды, никогда не употреблявшейся, – ему бы показалось, уж не попал ли он как-нибудь в Москву на щепной двор, куда ежедневно отправляются расторопные тещи и свекрухи, с кухарками позади, делать свои хозяйственные запасы и где горами белеет всякое дерево – шитое, точеное, леченое и плетеное... На что бы, казалось, нужна была Плюшкину такая гибель подобных изделий? во всю жизнь не пришлось бы их употребить даже на два таких имения, какие были у него, – но ему и этого казалось мало. Не довольствуясь сим, он ходил еще каждый день по улицам своей деревни, заглядывал под мостики, под перекладины и все, что ни попадалось ему: старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь, глиняный черепок, – все тащил к себе и складывал в ту кучу, которую Чичиков заметил в углу комнаты. «Вон уже рыболов пошел на охоту!» – говорили мужики, когда видели его, идущего на добычу. И в самом деле, после него незачем было мести улицу: случилось проезжавшему офицеру потерять шпору, шпора эта мигом отправилась в известную кучу; если баба, как-нибудь зазевавшись у колодца, позабывала ведро, он утаскивал и ведро. Впрочем, когда приметивший мужик уличал его тут же, он не спорил и отдавал похищенную вещь; но если только она попадала в кучу, тогда все кончено: он божился, что вещь его, куплена им тогда-то, у того-то или досталась от деда. В комнате своей он подымал с пола все, что ни видел: сургучик, лоскуток бумажки, перышко, и все это клал на бюро или на окошко.

А ведь было время, когда он только был бережливым хозяином!

Когда-то у Плюшкина была жена, сын и две дочери, похожие на две свежие розы, все в доме шло размеренно и благополучно. Заезжали соседи пообедать и поучиться у него хозяйству и экономии. Но добрая хозяйка умерла, и ему пришлось взять на себя часть обязанностей по домашнему хозяйству. На старшую дочь Александру Степановну положиться было нельзя. Да она в скором времени убежала и обвенчалась с кавалерийским офицером. Отец проклял ее. Учитель-француз и гувернантка были прогнаны. Сын пошел в армию. Младшая дочь умерла – и дом окончательно опустел. Хозяин с каждым днем становился все более скупым. «Одинокая жизнь дала сытную пищу скупости, которая, как известно, имеет волчий голод и чем более пожирает, тем становится ненасытнее; человеческие чувства, которые и без того не были в нем глубоки, мелели ежеминутно, и каждый день что-нибудь утрачивалось в этой изношенной развалине». Сын проигрался в карты и попросил денег, но Плюшкин послал ему только отцовское проклятие. Он больше не обращал внимания на крупные части своего хозяйства, начал собирать в своей комнате бумажки и перышки, становился все более неуступчивым к купцам, которые приезжали к нему за товаром. Они торговались, пытаясь хоть что-то купить, но потом бросили эту пустую затею – ничего нельзя было купить, товар был в ужасном состоянии.

А тем временем доход от хозяйства собирался, как и прежде. Все сваливалось в кладовые, где со временем превращалось в гниль и труху. Александра Степановна два раза приезжала с маленьким сынком в надежде что-нибудь получить. Плюшкин, казалось бы, простил ее и в первый приезд даже дал ее сыну поиграть пуговицу, лежавшую на столе, но денег не дал. Второй раз Александра Степановна приехала с двумя малютками, привезла отцу кулич к чаю и халат, потому что на халат, который носил отец, было стыдно смотреть. Плюшкин приласкал внуков, взял гостинцы, но дочери ничего не дал.

Вот в такого помещика превратился Плюшкин. Хотя это довольно редкое явление для Руси, «где все любит скорее развернуться, нежели съежиться, и тем поразительнее бывает оно, что тут же в соседстве подвернется помещик, кутящий во всю ширину русской удали и барства, прожигающий, как говорится, жизнь насквозь». Чичиков был так поражен видом хозяина, что несколько минут не мог проронить ни слова. Долго он думал над тем, как же лучше объяснить хозяину причину своего посещения. Наконец сказал, что наслышан «об экономии его и редком управлении имениями», и желает принести ему свое почтение и поближе познакомиться. Плюшкин что-то недружелюбно пробормотал, а затем прибавил: «Прошу покорнейше садиться!»

– Я давненько не вижу гостей, – сказал он, – да, признаться сказать, в них мало вижу проку. Завели пренеприличный обычай ездить друг к другу, а в хозяйстве-то упущения... да и лошадей их корми сеном! Я давно уж отобедал, а кухня у меня низкая, прескверная, и труба-то совсем развалилась: начнешь топить, еще пожару наделаешь.

«Вон оно как! – подумал про себя Чичиков. – Хорошо же, что я у Собакевича перехватил ватрушку да ломоть бараньего бока».

– И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок в целом хозяйстве! – продолжал Плюшкин. – Да и в самом деле, как приберетесь его? Землишка маленькая, мужик ленив, работать не любит, думает, как бы в кабак... того и гляди, пойдешь на старости лет по миру!

– Мне, однако же, сказывали, – скромно заметил Чичиков, – что у вас более тысячи душ.

– А кто это сказывал? А вы бы, батюшка, наплевали в глаза тому, который это сказывал! Он, пересмешник видно, хотел пошутить над вами. Вот, бают, тысячи душ, а поди-тка сосчитай, а и ничего не начтешь! Последние три года проклятая горячка выморила у меня здоровенный куш мужиков.

– Скажите! и много выморила? – воскликнул Чичиков с участием.

– Да, снесли многих.

– А позвольте узнать: сколько числом?

– Душ восемьдесят.

– Нет?

– Не стану лгать, батюшка.

– Позвольте еще спросить: ведь эти души, я полагаю, вы считаете со дня подачи последней ревизии?

– Это бы еще слава богу, – сказал Плюшкин, – да лих-то, что с того времени до ста двадцати наберется.

– Вправду? Целых сто двадцать? – воскликнул Чичиков и даже разинул несколько рот от изумления.

– Стар я, батюшка, чтобы лгать: седьмой десяток живу! – сказал Плюшкин.

Чичиков выразил соболезнование горю и сказал, что готов платить подать за всех умерших крестьян. Плюшкин был изумлен подобным предложением и долго не мог вымолвить ни слова. Потом спросил, не служил ли Чичиков на военной службе, а когда узнал, что он служит не по военной, а по статской части, удивился еще больше: «Да ведь как же? Ведь это вам самим-то в убыток?» «Для удовольствия вашего готов и на убыток», – ответил Чичиков, и Плюшкин, из носа которого в этот момент «выглянул весьма некартинно табак и полы халата, раскрывшись, показали платье, не весьма приличное для рассматривания», рассыпался в благодарностях. Помещик написал доверенность на совершение купчей своему знакомому в городе – председателю. Листок бумаги для этой цели нашелся после долгих поисков. Когда доверенность была готова, Чичиков, отказавшись от чая, поспешил откланяться. «Это странное явление, этот съежившийся старикашка» проводил гостя со двора, после чего велел запереть ворота, а потом пошел осматривать свое хозяйство. Оставшись один, он даже задумался, чем можно отблагодарить гостя за такое благодушие, и решил, что подарит ему карманные часы: «они ведь хорошие, серебряные часы, а не то чтобы какие-нибудь томпаковые или бронзовые; немножко поиспорчены, да ведь он себе переправит; он человек еще молодой, так ему нужны карманные часы, чтобы понравиться своей невесте». Но, поразмысливши еще немного, он решил оставить Чичикову часы после его смерти, чтобы вспоминал о нем.







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Мертвые души > Глава шестая поэмы Гоголя Мертвые души в сокращении Краткое содержание главы 6 ч2