ЖЕНСКИЕ ОБРАЗЫ В ПЬЕСЕ «НА ДНЕ» - сочинение

В пьесе пять женских персонажей. Анна — жена Клеща, смиренно умирающая во втором акте, сердобольная и хозяйственная Квашня, молодая Василиса — жена хозяина ночлежки и любовница Васьки Пепла, юная и забитая Наташа, и Настя, обозначенная в авторской ремарке стыдливым словом «девица».
В смысловом контексте произведения женские образы представлены двумя парами противоположных характеров: Квашня — Настя и Василиса — Наташа. Вне этих пар находится Анна, олицетворяющая в пьесе чистое страдание. Ее образ не замутнен страстями и желаниями. Она терпеливо и покорно умирает. Умирает не столько от смертной болезни, сколько от сознания своей ненужности миру. Она из тех «голых людей», для которых правда бытия непереносима. «Тошно мне», — признается она Луке. Единственный аспект смерти, волнующий ее: «А там как — тоже мука?» Забитая, ни для чего не пригодная на этом свете, она напоминает вещь. Она не движется по сцене — ее передвигают. Выводят, оставляют на кухне, забывают. Так же, как с вещью, с ней обращаются и после смерти. «Надо вон тащить! — Вытащим...» Она ушла из жизни — словно реквизит унесли. «Кашлять, значит, перестала».
Не так с остальными. В первой паре Квашня представляет смысловую доминанту. Она почти всегда по хозяйству. Живет от трудов своих. Делает пельмени и торгует ими. Из чего эти пельмени и кто их ест, — один Бог знает. Она пожила замужем и теперь для нее что замуж, что в петлю: «Один раз сделала — на всю жизнь памятно...» А когда у нее муж «издох», она от счастья и радости целый день «просидела одна». Она и в пьесе всегда одна. Разговоров и событий касается краем, ее словно побаиваются обитатели ночлежки. Даже Медведев, олицетворение закона и власти, ее сожитель, беседует с Квашней уважительно — слишком много в ней нелюбопытного рассудка, здравого ума и скрытой агрессии.
Ее противоположность Настя — незащищенна и доступна. Она ничем не занята, ничего не делает. Она — «девица». Она почти не реагирует на реалии окружающего мира. Ее разум не отягощен рефлексией. Она так же самодостаточна, как и Квашня. Горький имплантировал ей странный, не им придуманный мир «женских романов», скудную и бессмысленную грезу красивой жизни. Она обучена грамоте и поэтому читает. «Там, в кухне, девица сидит, книгу читает и — плачет», — удивляется Лука. Это и есть Настя. Она рыдает над вымыслом, который чудесным образом кажется ей собственной жизнью. Она напоминает маленькую девочку, которой приснилась игрушка. Проснувшись, она теребит родителей, требует эту игрушку себе. В нежном возрасте дети не отделяют сон от реальности. Это происходит позднее, в процессе взросления. Настя не только не взрослеет — она не просыпается. Ей наяву снятся эти кондитерские, безгрешные сны: «А леворверт у него агромадный, и заряжен десятью пулями... Незабвенный друг мой... Рауль...» Барон покатывается над ней: «Настька! Да ведь... ведь прошлый раз — Гастон был!» Настя и ведет себя, как ребенок. Ткнувшись носом в действительность, она капризничает, горячится, швыряет об пол чашку, грозит обитателям: «Напьюсь вот я сегодня... Так напьюсь». Напиться — значит снова уйти от реальности. Забыться. Судя по косвенным намекам, Барон состоит при ней в альфонсах, однако и этого она не сознает. Лучи реальности только бликуют на поверхности ее сознания, не проникая вовнутрь. Однажды Настя приоткрывается, и становится ясно, что жизнь ее питается энергией ненависти. Убегая, она кричит всем: «Волки! Чтоб вам издохнуть! Волки!» Эту реплику она произносит в конце четвертого акта, и следовательно, появляется надежда проснуться.
Василиса представляет собой властное начало пьесы. Она — Афина Паллада ночлежки, ее злой гений. Она одна действует — все остальные существуют. С ее образом связаны криминальная и мелодраматическая интриги сюжета. Для Василисы нет внутренних запретов. Она, как и все в ночлежке, — «голый человек», ей «все позволено». И Василиса этим пользуется, пока остальные только разговаривают. Ей подарил автор жестокий и беспощадный характер. Понятие «нельзя» лежит за пределами ее нравственного сознания. И мыслит она непротиворечиво: «Наслаждаться — убивать, чтобы наслаждаться». Ее антипод Наташа — самый чистый и светлый образ пьесы. Наташу из ревности к Ваське Пеплу Василиса непрестанно бьет и мучит, ей помогает муж, старый Коростылев. Срабатывает инстинкт своры. Наташа одна изо всех верит и еще надеется, ждет не галантерейной, а настоящей любви, ищет ее. Но, к сожалению, география ее поиска происходит на том участке дна, на котором не покоятся груженные золотом испанские галеоны. Тусклый свет, доходящий «сверху, от зрителя», позволяет рассмотреть только рожи постоянных обитателей. Наташа никому не верит. Ни Луке, ни Пеплу. Просто ей, как Мармеладову, «идти некуда». Когда убивают Коростылева, она кричит: «Возьмите и меня... в тюрьму меня! Христе ради... в тюрьму меня!» Наташе ясно — убил не Пепел. На всех вина. Все убили. Это ее правда. Ее, а не Сатина. Не правда гордого, сильного человека, а правда униженных и оскорбленных.
Женские образы в пьесе Горького «На дне» несут серьезную смысловую нагрузку. Ущербный мир обитателей ночлежки благодаря их присутствию становится ближе и понятнее. Они как бы гаранты его достоверности. Именно их голосами автор открыто говорит о сострадании, о нестерпимой скуке жизни. У них есть свои книжные предтечи, на них сошлось множество литературных проекций из предшествующей художественной традиции. Автор и не скрывает этого. Важнее другое: именно они вызывают наиболее искренние чувства ненависти или сострадания у читателей и зрителей пьесы. 
1902 год. Горький сочиняет пьесу «На дне жизни» и показывает ее А. П. Чехову. Тому в пьесе нравится все, кроме названия. По его мнению, излишний буквализм вредит произведению. Так появляется имя-символ, обозначающее известное состояние человеческого тела, сознания и души. «На дне» — вершина горьковской драматургии и одно из самых сильных драматических произведений нашего века, а по меркам того времени и самое передовое.
Все в этой пьесе необычно и мрачно. Из четырех актов три происходят в интерьере похожей на пещеру ночлежки: «Потолок — тяжелые каменные своды, закопченные, с обвалившейся штукатуркой. Свет от зрителя и, сверху вниз, — из квадратного окна с правой стороны». Необычны и мрачны персонажи. Каждый из них непонятно кто: вроде бы и человек, но только бывший. Вот и роятся они, жужжат, кусают друг друга, выпархивают наружу, возвращаются назад с какими-то медяками, копейками, новостями, сплетнями.



Единожды только автор вытаскивает свой улей на свет Божий — в 3-м акте. Да и то, какой это свет? «Пустырь — засоренное разным хламом и заросшее бурьяном место... Налево — серая, покрытая остатками штукатурки стена того дома, в котором помешается ночлежка Коростылева... в окне у земли — рожа Бубнова. И освещение вечернее, красноватое, а судя по тому, что недавно стаял снег, везде непролазная грязь. И на эту грязь выползают из- под земли «действующие лица, и копошатся в ней и даже «духом воспаряют», в разговорах, пока не доходит до дела. И тогда Васька Пепел кулаком лишает Коростылева жизни. И нет для него вопроса «Тварь ли я дрожащая?..» Все проще на дне, все логичнее. Сплошная констатация факта: «Ко всему человек-подлец привыкает». Есть, правда, и здесь носитель надежды — старец Лука. Блуждающий персонаж. Но чересчур невыносима надежда. Слишком режет глаза ее свет. Слишком кажется правдой. Слишком тяжелый труд — жить с ней. И выдавливает коростылевская ночлежка старца Луку в «странную жизнь», как пасту из тюбика выдавливает. А сами? А сами возвращаются назад: «Обстановка первого акта, — меланхолично замечает Горький в авторской ремарке. — Ночь. Сцена освещена лампой, стоящей посреди стола». Даже свет от зрителей пропадает. Все. Конец. Что же это такое, коростылевская ночлежка? Находится не на земле, но и не под землей. В первом акте окошко было и свет из него падал сверху вниз. Склеп не склеп, пещера не пещера — ночлежка. И обитатели ее (заметьте — не жители, а обитатели) хоть и не похожи на живых, но и не мертвые. Да и смерть для них — освобождение: «Спокой и — больше ничего!» В «Божественной комедии» у Данте обозначено такое место — чистилище. Зал ожидания, сортировочная. Оттуда кому в рай, кому в ад. Может, из классики явился Горькому образ вечной тоски. Скучная и грязная среда обитания забытых душ. Никто никуда не рвется, никуда не стремится. А если и поднимается наверх, так в трактир. А существует ли он на самом деле, мы никогда не узнаем. Нигде его нет. Ни в декорациях, ни в авторских ремарках. Только в словах обитателей, которые, по разумению Горького, уже до конца исполнили и завершили круг бытия. Им, как Мармеладову, «уже некуда больше идти». Актер надеется на больницу и излечение: «Мой организм отравлен алкоголем!» Это звучит почти как Шекспир. Но все они, и Актер, и Сатин, и Барон и остальные, словно микробы, боятся света и свежего воздуха. И свет, и воздух смертельны для них. Актер уходит ночью, во тьму. Что можно найти во тьме? Что можно увидеть? Вот и удавился рядом с ночлежкой, на пустыре. «Испортил песню... дур-рак?» Мир, изображенный Горьким, — не антимир. Он имеет множество точек соприкосновения с реальностью. Он обладает большим запасом достоверности. Он убеждает. Это позволяет существовать пьесе на современной сцене, быть актуальной и сейчас. Ее эстетика обладает концептуальной новизной. Она выдерживает самые невероятные интерпретации, но требует только одного — хорошей, нефальшивой — мхатовской — игры актеров. Это единственное условие, при соблюдении которого спектакль переворачивает душу. Во МХАТе видели плачущих зрителей. И это не казалось пафосно и фальшиво.






Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > На дне > ЖЕНСКИЕ ОБРАЗЫ В ПЬЕСЕ «НА ДНЕ»