БАЛЛАДА КАК ЖАНР ЛИРИКИ - сочинение

Европейская литературная баллада возникает во второй половине XVIII века как стилизация народной баллады — под влиянием сборников английского епископа Перси «Реликвии древней английской поэзии» (1765) и Макферсона «Поэмы Оссиана» (1760—1773). Время возникновения не случайно: вторая половина XVIII века испытывает все возрастающий интерес к исконно национальному, к народной культуре и фольклору. Многие, как, например, немецкий философ Гердер, призывали искать в фольклоре секрет подлинного мышления своего времени, «самый ствол, сердцевину нации» (1774). Но не только этим объясняется успех баллады. Рубеж XVIII—XIX веков со своим тяготением ко всему загадочному, необъяснимому и фантастическому (тому, что привычно включается нами в понятие романтизма) не мог не плениться древним народным жанром, обращавшимся к событиям сверхъестественным и сенсационным. Для романтической культуры важно не только фантастическое или героическое содержание народных баллад, но и форма, призванная держать слушателей в постоянном напряжении — подобно современному кинотриллеру. Романтическая поэзия учится у народной баллады коротким энергичным репликам диалога, прерывистому, с недоговоренностью и тайной, повествованию, эффектной, неожиданной концовке. Повествовательное напряжение, дополнявшееся ритмическим (завораживающими рефренами и своеобразной метрикой) —таково было правило народной баллады, которое принимается балладой литературной.
Как работали эти средства? Проиллюстрируем сперва на примере шотландской народной баллады «Эдвард» (перевод А. К. Толстого):
Чьей кровию меч ты свой так обагрил,
Эдвард, Эдвард?
Чьей кровию меч ты свой так обагрил?
Зачем ты глядишь так сурово? —
спрашивает мать своего сына. В первой строфе сын отвечает: «То сокола я, рассердяся, убил» — мать не верит. Во второй строфе сын отвечает: «Мой конь красно-бурый был мною убит» — мать снова не верит. В третьей строфе сын признается: «Отца я сейчас заколол своего», но это еще не вся тайна. Только в последней строфе выясняется, почему Эдвард убил отца:
А матери что ты оставишь своей,
Эдвард, Эдвард?
А матери что ты оставишь своей,
Тебя что у груди качала?
Проклятье тебе до скончания дней,
Мать моя, мать!
Проклятье тебе до скончания дней,
Тебе, что мне грех нашептала.
Напряжение сохраняется до последней строки и только в ней разрешается; с каждой строфой все сильнее звучат рефрены, чтобы в последнем призыве «Мать моя, мать!» прозвучали обвинение и угроза.



Романтическая литературная баллада придает этим свойствам народной баллады характер своеобразной философии: мир принципиально необъясним; человека окружает неведомое; балладный шок должен разбить высокомерие цивилизованного человека, для которого в природе все ясно и завершено. Вот, например, как описывает М. Цветаева лесного царя из одноименной баллады Гете: «У Гете — неопределенное — короны...» «Неопределенное» и «неопределимое» смущает читателя «Лесного царя» и не дает ему успокоиться, в том числе и относительно того, был ли лесной царь или только привиделся. Эта неопределенность была отмечена А. Григорьевым, одним из переводчиков баллады Гете: «Она не напрашивается на нашу веру; вы как-то колеблетесь: то слышите вы плач ребенка и слово лесного царя, то разуверяетесь вы вместе с отцом и вместо лесного царя видите седой туман и в речах его слышите шелест листьев. В этой иронии и заключается вся глубина... этого маленького стихотворения». Философская идея непознаваемости мира, вокруг которой вращается западноевропейская баллада рубежа XVIII—XIX веков, с предельной обобщенностью сформулирована в «Кубке» Ф. Шиллера: «Пусть человек не искушает богов и вовек не пожелает увидеть то, что они милосердно закрывают от нас ночью и ужасом» (подстрочный перевод). Какова же русская баллада? Посредником между европейской балладной традицией и становящейся русской лирикой выступил В. А. Жуковский — именно посредником, а не просто переводчиком: известно, что, переводя баллады Гете, Шиллера, Бюргера и В. Скотта, русский поэт не копировал подлинники, а создавал свою поэтическую систему. Недаром статья М. Цветаевой об оригинале и переводе «Лесного царя» называется «Два «Лесных царя»: «Лучше перевести Лесного Царя, чем это сделал Жуковский, — нельзя. И не должно пытаться. За столетие давности это уже не перевод, а подлинник. Это просто другой Лесной Царь. Русский Лесной Царь — из хрестоматии и страшных детских снов. Вещи равновелики. И совершенно разны. Два Лесных Царя». Переведя балладный мир на русский язык, Жуковский изменил его. Как? Принцип Жуковского будет назван «принципом идеализации». Русский поэт смягчил и одомашнил страшный мир европейской баллады, привнес в него шутку и игру. Если европейская баллада хочет на самом деле испугать читателя, то баллада Жуковского, пугая, непременно при этом успокоит — нравоучительным уроком, облагораживающей чувствительностью или шуткой. Это качество самоценных балладных переложений Жуковского тотчас заметили литературные противники русского «балладника». Как сатира на него был воспринят образ Фиалкина в «Липецких водах» Шаховского (1815), так аттестующего свои баллады: Семен Так мертвецами где ж напуганы? Фиалкин В стихах, В балладах, ими я свой нежный вкус питаю: И полночь, и петух, и звон костей в гробах, И чу!., все страшно в них; но милым все приятно, Все восхитительно! хотя невероятно. Шаховской смеется над парадоксальным сочетанием в балладах Жуковского «страшного» и «приятного» для «милых», не понимая, что в этом-то и состоит оригинальная черта русской баллады, ее особенный вклад в европейскую балладную традицию. Стоит прислушаться к защите Жуковского его современником и приятелем Вигелем: «Мертвецы, привидения, чертовщина, убийства, освещаемые луною, да все это принадлежит к сказкам да разве английским романам... Надобен был его чудный дар, чтобы заставить нас без отвращения читать его баллады, но, наконец, даже полюбить их. Не знаю, испортил ли он наш вкус; по крайней мере создал нам новые ощущения, новые наслаждения». В «присвоении» и смягчении им жанра баллады проявляется общее свойство русской поэзии: соединение открытости, восприимчивости к всевозможным влияниям с яркой самобытностью. Именно на это свойство поэзии Жуковского и русской поэзии проницательно указал Гоголь: «Не знаешь, как называть его , —переводчиком или оригинальным поэтом. Переводчик теряет собственную личность, но Жуковский показал ее больше всех наших поэтов... Появление такого поэта могло произойти только среди русского народа, в котором так силен гений восприимчивости, данный ему, может быть, на то, чтобы оправить в лучшую оправу все, что не оценено, не возделано и пренебрежено другими народами». Жуковский узаконил балладу как один из приоритетных жанров русской лирики. Испытав на рубеже XIX—XX веков второе западное влияние (Киплинга), жанр благополучно дожил в отечественной поэзии до наших дней и продолжает жить.






Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > По произведениям русской литературы > БАЛЛАДА КАК ЖАНР ЛИРИКИ