Великая тайна Дымкова и социально философская проблематика романа «Пирамида» - сочинение

    «И коли все непосильней становится править жизнью даже христианству, где парением духа бессмертного малость облегчается груз существования, то как же придется маяться бедному коммунизму по отсечении крыльев веры!» (3, т. 1, стр. 272).

В беседе со странником Афинагором на тему «с Россией что-то творится» последний в заключение «злую сказку» поведал ему с немалой долей иронии о вечной русской жажде правды, в которой священник собственные еретические опасения услышал. Ибо вопрос странника звучит почти риторически теперь:

    «Можно ли  (в смысле прочности) строить общественную инженерию на основе догмы о братстве без учета биологического неравенства особей, большой кровью подписывая исторические документы грядущего человеческого блага?» (3, т. 1, стр. 280).

И далее в первой, экспозиционной части романа, названной «Загадка», в беседах о. Матвея с фининспектором Гавриловым, с домашними своими, с бывшим председателем колхоза, а ныне «карусельным директором», с мальчишкой-горбуном Алешей неотступно присутствуют эти сомнения, да крепнет убежденность старо-федосеевского батюшки, что неспособен он «постичь умом бушевавшую в России политическую доктрину». И потому ничего в опровержение не может возразить на утверждение фининспектора, что «нынче в мире творится всемирный экзамен вселенской мечты о золотом веке, и коли осрамимся, провалимся, то что останется райскими видениями отравленному, от мечты раздетому человеку?»
(3, т. 1, стр. 311–312).

Да и что тут возразишь, если в этих словах не слишком симпатичного персонажа тогдашняя вера и надежда народа обозначены точнее некуда. И постепенно вызревает на страницах романа в сомнениях разума, в ересях веры православного священника мысль о спасительном единстве, гармоничном симбиозе, союзе непримиримых, казалось бы, и вечных противников. Если после «двадцативековой работы» Христос не хочет остаться без паствы, если коммунизм не хочет повторить судьбу прежних утопий о «золотом веке» – они должны работать рука об руку. Причем и «грех соглашательства» он готов был нести, поскольку во всеобщее благо был бы тот союз. А ангел Дымков был послан ему в помощь: творить помаленьку чудеса до того момента, пока осенившая о. Матвея мысль не придет в голову и власти предержащей.

Далее, во второй и третьей частях романа развертывается уже борьба между добром, олицетворенном в образах Дуни, Никанора, о. Матвея, и злом, которое представляют здесь Шатаницкий, Юлия Бамбалски и Дюрсо, первый особенно. Расставленная этой троицей западня против посланца небес лишена каких-либо коварных изысков дьявольского ума – она прямолинейна и жестока: «Замарать, оскандалить командировочного ангела в глазах небесного начальства... сделать его невозвращенцем» (3, т. 1, стр. 483).

И хотя наделенному способностью безошибочно отличать ложь от правды, лицемерие от искренности Дымкову «ничего не стоило смахнуть любое препятствие с пути», он, тем не менее, неотвратимо шел в расставленные дьяволом сети. Он, ангел, житейски неопытен, легко поддается на земные соблазны, девственно чистый и неискушенный – святая простота, которая, по русской поговорке, хуже воровства. Лопуховатый малый, он, прежде чем «расчухает» истинные намерения Дюрсо, Юлии Бамбалски, Сорокина и других «родственников» Шатаницкого, раньше сам окажется в их власти, станет их оружием и марионеткой, они «высосут его волшебные силы». Как наивный дикарь, зачарованно рассматривает он блестящую безделушку-зажигалку, подаренную Дюрсо. Щелкает бесконечно колесиком, из-под которого появляется огонь – чудо, по его мнению. Несомненная аллюзия на историю покорения европейцами американского континента, когда наивные дети природы, местные аборигены за всякие блестящие бусы-стекляшки уступали «цивилизованному» белому человеку и свое нетронутое духовное первородство, и свои природные богатства. Нечто подобное произошло и с Дымковым за время его пребывания в земной командировке. Оценим художественно-психологическую убедительность ситуации, когда Дымков согласился на предложенный Дюрсо глоток разбавленного вина, хотя возникло было у него чувство греховности происходящего. Но оно было заглушено ощущением «приятности» подобного падения. А уж когда красавица Юлия расчетливо, чуть-чуть приоткрыла ангелу свою заинтересованность и о следующей встрече намекнула – «оземление» его состоялось окончательно: «он испытал еще не знакомое ему чувство – будто чего-то убавилось внутри, хотя ничего не унесла с собою» (3, т. 1, стр. 266). Убавилось небесной ангельской субстанции.

Словом, когда командированного ангела, исполняющего на Земле роль артиста-иллюзиониста Бамба, под предлогом участия в концерте для гостей «всемирной ассамблеи» привезли в Кремль, он уже утратил свое могущество. Посланец Неба с ужасом ожидал провала. Ведь наблюдавшие за ним с самого прибытия на Землю заинтересованные органы докладывали естественно Хозяину о его необыкновенных, рационально не объяснимых способностях. И тот назначил аудиенцию Дымкову: хватит ему, дескать, «публику потешать, пора чем-то посерьезней заняться» (3, т. 2, стр. 580).

Почти полночи длившийся разговор Сталина с Дымковым изложен на сорока страницах тринадцатой-четырнадцатой глав третьей части романа. Ну кто еще из писателей, а их тьма пыталась после пятьдесят шестого года, сумел так представить читателю историческую мотивацию, механику и психологию культа личности вождя, как это сделал здесь Леонов? Особенно учитывая то, что создавались эти страницы в годы, когда еще не были открыты партийные архивы. Специфически надерганные факты из которых придали «убедительности» писаниям шедших за ним литераторов, поспешивших стяжать лавры разоблачителей культа более ранней публикацией. О писательской и человеческой честности Леонида Михайловича свидетельствует авторский комментарий к тем сорока страницам: «Произнесенный в тот вечер наедине с Дымковым, без свидетелей и стенограммы, монолог кремлевского диктатора нельзя считать достоверным документом эпохи... Но современники имеют священное право на собственное суждение о личности вождя» (3, т. 2, стр. 621).

 Это был действительно монолог, рассчитанный на необычного слушателя и имевший цель также необычную. Так как являл собою изложение «самой самоубийственной идеи, когда-либо поражавшей человеческое сознанье». Опираясь, как и христианство, на «древнюю боль земную труждающихся и обремененных», коммунизм ведет свою родословную не от Христа, а от его почти современника, фракийского раба (читай – вождя восставших древнеримских рабов Спартака) с «его более реалистическим подходом к проблеме. При внешнем сходстве наши цели размещены в прямо противоположных этажах, небесном и земном», – так начинает свой монолог Сталин (3, т. 2, стр. 595). Но большевики несколько поторопились списать в переплав, пусть устаревшее, «туземное оружие». Они поторопились после победы в семнадцатом низвергнуть якобы «обветшалые авторитеты – Бога, Родины, государства, семьи, родителей» (3, т. 2, стр. 599). По прошествии двадцати лет строительства рая земного взамен обещанного христианством небесного стала ясна опасность подобного нигилизма.







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > По произведениям русской литературы > Великая тайна Дымкова и социально философская проблематика романа «Пирамида»