О «минутах» великих актеров - сочинение

В театральном предании сохраняются воспоминания о «минутах» великих актеров, которые электризовали в поднимали зрительный зал до полного забвения себя: случалось, люди бессознательно поднимались со своих кресел. Такие минуты редки, и всякий, даже искушенный театрал за многие годы помнит эти гипнотические внушения искусства наперечет. Я сохранил память об одном удивительном театральном впечатлении, пережитом мною в юности благодаря Михаилу Михайловичу Яншину. Этот случай открыл мне, какой огромной заразительной силой может обладать искусство Островского, когда оно соединяется с великим актерским мастерством.

Шла генеральная репетиция с публикой пьесы Островского «Поздняя любовь». Зал филиала Художественного театра на улице Москвина был переполнен. Яншин играл роль стряпчего Маргаритова. Первые его выходы были скромны, не эффектны — он тонко готовил зрителей к кульминации образа. Мы постепенно понимали, что вдовец Маргариток души не чает в своей единственной дочери Людмиле (ее играла А. О. Степанова) и дорожит в жизни лишь ею, да еще своим честным именем, безупречной репутацией добросовестного адвоката и порядочного человека.

И вот мы видели на сцене, как мот и бездельник Николай Шаблов, в которого отчаянно влюблена Людмила, уговаривает ее украсть из бумаг отца заемное письмо, чтобы спасти его, Николая, от неминуемого позора.

В четвертом акте Маргаритой — Яншин является на сцене в самом благодушном настроении. Он целый день работал и только что встал из-за своего бюро. Приветливо обращается он к приказчику Дормидонту, которого играл В. В. Грибков, довольно потирает руки и как будто даже напевает что-то; с обычной нежностью он спрашивает о Людмилочке и будто предвкушает домашний тихий вечер. Конечно, он устал, сильно устал сегодня, но и доволен, что работы наплывает много, «тузы» обращаются к нему за помощью, всем он нужен, его честность создала ему, наконец, прочную репутациюи можно надеяться, что дела пойдут в гору.

Пожалуй, только на всякий, случай, для порядка, он приносит из своей комнаты «портфейль» и начинает пересчитывать в присутствии Дормидонта деловые бумаги. В портфеле должно лежать семнадцать документов. И, не чая беды, в полнейшем благодушии, говоря с Дормидонтом о чем-то постороннем, Маргаритов почти механически делает проверку бумагам... Он немного встревожен: счет документов не сошелся — в портфеле шестнадцать бумаг вместо семнадцати. «Четырнадцать, пятнадцать... Где же семнадцатый?» — «Поищите»,— откликается Дормидонт — Грибков. И Яншин начинает пересчитывать сызнова. Он только называет цифры: один, два, три... Первые бумаги пролистываются быстро, без заметных признаков беспокойства. Но с каждым следующим, отложенным в сторону документом, растет его волнение— неужели что-то из бумаг пропало? Тогда конец его честной репутации стряпчего, конец карьере и надежде выбиться из нужды. «Девять, десять, одиннадцать...» У него уже дрожат руки, в голосе напряжение. И вместе с ним каждый в зрительном зале ведет про себя этот счет, хотя зрители знают и без того, что Маргаритов прав в своей ужасной догадке и семнадцатый документ отсутствует: он похищен Людмилой для Шаблова. Когда Яншин с паузами, в которых чувствовалось его опасение, недоумение, отчаяние, произносил последние цифры — еще не до конца веря себе к с каждой следующей пересчитанной бумагой убеждаясь, что падает в пропасть: «четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать...»,— ничего и досказывать не надобыло, никаких монологов не требовалось.

Обведя потерянным взглядом зал, Маргаритов лишь выдохнул: «Продали!» — и зал взорвался невероятной после мертвой тишины оглушительной овацией. Несколько минут подряд, прервав ход действия, не давая продолжить сцену, зал рукоплескал гипнотическому искусству актера. Но вместе с тем зал аплодировал и величайшему искусству автора, с такой глубиной проникновения представившему великую драму попранного доверия, трагедию честного человека, ставшего жертвой обмана.

У Островского было редчайшее чутье сценической правды, интуиция на положения и слова, которые — при талантливом исполнении— искрой перелетали со сцены в зал.

Но его драматургия была еще и умной, хотя критики-снобы и упрекали, случалось, драматурга в слабой «интеллектуальности» его созданий.

Философ Джон Локк говорил: «Нет ничего в интеллекте, чего не было бы в чувстве». Герои Островского не философствуют, не «умствуют», не решают изощренных головных загадок, но мир автора так богат сердечным, выношенным пониманием людских характеров и страстей, что зритель, смотря старую и как будто давно ему известную пьесу классика, нередко испытывает радостное чувство новизны и сопричастности.







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > По произведениям русской литературы > О «минутах» великих актеров