Сочинения > По произведениям русской литературы > Характеристика главного «мудреца» – Егор Дмитрич Глумов
Характеристика главного «мудреца» – Егор Дмитрич Глумов - сочинение


Иван Иванович Городулин – несносный хвастун и балаболка («На всякого мудреца довольно простоты» А. Н. Островского)
Образ Мамаева в пьесе «На всякого мудреца, довольно простоты»
Образ Глумова в пьесе «На всякого мудреца, довольно простоты»



Тяжело, душно от всех этих оттенков людской глупости и пошлости. Но вот парад московских «мудрецов» окончен и можно очистить авансцену для главного героя комедии и главного «мудреца» — Глумова. Один лишь герой пьесы Островского, но зато главный её герой, никак не втеснится в рамки сатирического кукольного «действа». Для художественного воплощения такой фигуры потребны более тонкие и сложные средства психологического реализма. Среди действующих, лиц комедии Островского, в пестром хороводе сатирических масок мы не сыщем ни единого положительного героя. Но вся расстановка персонажей в пьесе такова, что Глумов как бы перехватывает вакантное место, оставшееся пустым. Молодой, удачливый, веселый и сценически эффектный герой на протяжении четырех актов дурачит всех, совершая стремительную карьеру, легко демонстрирует свое превосходство над окружающими и .как заправский жён-премьер ведет любовную интригу. Он без труда завоевывает сердце Мамаевой, посватавшись к Машеньке, мгновенно оттесняет своего соперника — гусара Курчаева, словом, с какого конца ни возьми, это настоящий герой-любовник, обаятельный и непобедимый. И даже его катастрофическое падение в пятом акте кажется случайным недоразумением: он еще будет иметь возможность поправить свою репутацию и возродить былую славу «добродетельного человека». Эти слова — «добродетельный человек» — Островский ставит в столь компрометирующий контекст, что легко обнажается их полемическое жало. Драматург точно заранее обороняет себя от возможных упреков в том, что не дал в своей комедии «светлого противоположения» сатирическим монстрам, не вывел героя, который мог бы стать примером для подражания, средоточием чаемых добродетелей. На это привычное требование он отвечает насмешливым парадоксом, предлагая вниманию публики героя-авантюриста. Обескураженный своим поражением в борьбе за Машеньку и 200 тысяч ее приданого, Курчаев объясняет, что Турусина ищет для своей племянницы то, что «так редко бывает», а именно «добродетельного человека». «Я и пороков не имею, я просто обыкновенный человек,— говорит неудачливый жених.— Это странно искать добродетельного человека. Ну, не будь Глумова, где бы она взяла? Во всей Москве только он один и есть». Лукавая усмешка автора промелькнула в этих словах самого бесцветного, но, пожалуй, и наиболее безобидного героя комедии. Островский доверил ему произнести то, что хотел бы сказать сам. И публика должна была оценить тайный яд этой реплики о «добродетельном человеке», даже если не угадала ее литературного первоисточника, связывающего драматурга с очень важной традицией. Ведь это не кто иной, как Гоголь, решившись объясниться с читателем в главе XI «Мертвых душ», впервые создал ироническую апологию «идеального героя», «добродетельного человека». «А добродетельный человек все-таки не взят в герои. И можно даже сказать, почему не взят,— писал Гоголь. Потому что пора наконец дать отдых бедному добродетельному человеку, потому что праздно вращается на устах слово «добродетельный человек»; потому что обратили в лошадь добродетельного человека, и нет писателя, который бы не ездил на нем, понукая и кнутом и всем, чем ни попало; потому что изморили добродетельного человека до того, что теперь нет на нем и тени добродетели, а остались только ребра да кожа вместо тела; потому что лицемерно призывают добродетельного человека; потому что не уважают добродетельного человека. Нет, нора наконец припрячь и подлеца». Невозможно представить себе, чтобы Островский на знал или позабыл эти знаменитые слова. И когда его Курчаев говорит, имея в виду все того же Глумова: «Еще с кем другим я бы поспорил, а перед добродетельным человеком я пас...» — драматург, без сомнения, держит в памяти рассуждение Гоголя, направленное против слащавых поправок к строгому реализму. Подобно автору «Мертвых душ», Островский «припрягает» коренником, движущим действие в комедии, подлеца Глумова, как бы узурпировав для него место на подмостках, принадлежавшее по традиции положительному герою. Русская сцепа 00-х годов XIX века знала тип восторженного реформатора, молодого либерального чиновника или помещика, декламирующего монологи о борьбе с невежеством и корыстью, возвещающего в пылких речах с авансцены «зарю новой жизни». Партер и ложи Александрийского театра аплодисментами встречали, к примеру, эффектные выходы актера Нильского — создателя прочного штампа добродетельного героя, мужественного красавца, одержимого «гражданской скорбью». Он был безупречно честен, добр и хорош, но это уже почти не имело отношения к индивидуальному творчеству актера или драматурга. Все роли Нильского казались одной его ролью. В своих театральных обозрениях Щедрин писал о Нильском-типе, Нильском-амплуа. В сознании публики сложился мало-помалу устойчивый образ молодого прогрессиста, еле заметно варьировавшийся от пьесы к пьесе, начиная с «Чиновника» Соллогуба, где обаятельный, дерзкий Надимов обличал взятку и департаментские злоупотребления, заодно завоевывая сердце прелестной графини, и кончая «Метелью» Назарьева, где вернувшийся из Бельгии с намерением наладить в русской деревне фермерское хозяйство молодой герой восклицал под занавес: «Да, не те песни в селах, в них звучит и слышится обновление, радость, новая жизнь на Руси... Нам нужно радоваться, судьбу благословлять, что родились в такое время, как наше». Суть сложной и как бы многослойной фигуры Глумова, приоткрывается в комедии не сразу. Пока мы вглядываемся в красивый профиль белокурого, с «интересной бледностью», как говорили читательницы Марлннского, молодого человека, воображение услужливо подсовывает нам готовые подобия и литературные параллели. Глумов, который приспосабливается, льстит, подлаживается— такой образ может показаться, по первому впечатлению, одной из новых разновидностей втируши Молчалина. Автор комедии как будто заинтересован в том, чтобы это сходство с грибоедовским героем было замечено. Оказавшись наедине с Мамаевой и давая ей себя обольстить, Глумов с рискованной откровенностью пользуется репликами своего литературного предшественника. Отвечая на заигрыванье тетушки, он говорит ей, что мог бы иметь успех разве что у старухи, платя ей «постоянным угожденьем»: «я бы ей носил собачку, подвигал под ноги скамейку, целовал постоянно руки...». «А молодую разве нельзя полюбить?»—-кокетничает Мамаева, «Можно, но не должно сметь»,— отвечает молчалинским афоризмом вошедший во вкус своей роли Глумов. Лживая и льстивая мать Глумова, глаза которой так и ездят по лицу от медоточивого умиления, будто невзначай подтверждает версию о молчалинском складе характера своего сына. Если верить ее словам, Глумов едва ли не с пеленок был мальчиком на удивление покорным, ласковым и начальетволюбивым. «Уж никогда, бывало, не забудет у отца или матери ручку поцеловать; у всех бабушек, у всех тетушек расцелует ручки... А то один раз, было ему пять лет, вот удивил-то он нас всех! Приходит поутру и говорит: «Какой я видел сон! Слетают ко мне, к кроватке, ангелы и говорят: — люби папашу и мамашу и во всем слушайся! А когда вырастешь большой, люби своих начальников...»

Похожие сочинения


Иван Иванович Городулин – несносный хвастун и балаболка («На всякого мудреца довольно простоты» А. Н. Островского)
Образ Мамаева в пьесе «На всякого мудреца, довольно простоты»
Образ Глумова в пьесе «На всякого мудреца, довольно простоты»

ТОП 3 популярных


  1. Сочинение на тему интересная встреча
  2. Сочинение на тему описание друга
  3. Когда моя мама училась в школе?

Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее