👍Сочинение Лишь мечта сон… (по произведению П Загребельного «Кларнеты нежности» поэзиям П Тычины В Самйленко Ж Мореаса П Верлена) Сочинения по зарубежной литературе
Лишь мечта сон… (по произведению П Загребельного «Кларнеты нежности» поэзиям П Тычины В Самйленко Ж Мореаса П Верлена) - сочинение

Исполнители: Павел Тычина, Наталья, В. Самойленко, музыканты, гости В. Самойленко, чтецы. Поэзии Жана Мореаса и Поля Верлена в переводе Ивана Франко. Музыкальные произведения выполняют музыканты, или звучат фонозаписи. Звучит музыка. Занавес.

Картина 1.

Литературно-художественный салон. Один из гостей хозяина выполняет на фортепиано «Первую украинскую рапсодию» Т. Шпаковского.

1-й чтец

Не Зевс, не Господин, не Голубь-Дух, -

Лишь Солнечные Кларнеты.

В танце я, ритмическое движение,

В бессмертном - все планеты.

Я был - не Я. Лишь мечта, сон.

Вокруг – звонкие звуки,

И тьмы творческой хитон,

И благовестные руки.

Проснулся я - и я уже Ты:

Над мной, подо мной

Горят миры, бегут миры

Музыкальной рекой.

И следил я, и

Аккордились планеты.

Навек я узнал, что Ты не Гнев, -

Лишь Солнечные Кларнеты.

2-й чтец. Беатриче у Данте, Лаура у Петрарки, Смуглая леди Сонетов у Шекспира, Незнакомка у Блока - это для нас такое обычное. А начала своего наибольшего Поэты нового времени выводят только из природы.

Не с природой наедине был Поэт, а имел вокруг себя живую душу, нежную и родную, имел свою Мадонну, свою Музыку, свою Весну, свое Солнце.

 

3-й чтец.

На фоне музыки: фортепиано и кларнет; Сен-Санс. Соната ми-бемоль мажор.

Закудрявились тучи. Легла в глубь голубизна...

О милый друг, - снова не очень -

О дорогой брат, - распят-

Несильное сердце мое, сердце, будто лебедь тот болит.

Закудрявились тучи...

Гонят ветра, будто буйные туры! Тополя арфы гнут...

Из души моей - будто лилеи -

Растут прекрасные - ясные, ясные -

Из души моей печали, сожаления языков цветы растут.

Гонят ветра, будто буйные туры!

Отразилось в озерах настроение солнца. Снует о давнем дыме...

Я хочу быть - как забыть? -

Я хочу снова - чернобровую? -

Я хочу быть вечно-юным, несокрушимо-молодым!

Отразились в озерах настроения солнца.

4-й чтец. Это - о своем больном сердце, но и о миру безграничном и прекрасном. А тогда - о ней.

5-й чтец

На фоне музыки: фортепиано и скрипка; В. А. Моцарт. Соната для скрипки и фортепиано си-бемоль мажор.

Посмотрела ясно, - запели скрипки! - Обняла в последний раз, - в моей душе. - Лес молчал в грусти, в черном аккорде. Запели скрипки в моей душе! Знал я, знал: навеки, - лучи как ресницы! - Больше не увижу, - солнечных глаз. - Буду вечно сам я, в черном аккорде. Лучи как ресницы солнечных глаз!

6-й чтец. 7 марта 1922 года Павел Тычина запишет в «Дневнике»: «Почти всех прошел я Дон Жуанов. Интересно мне, почему Гейне не взял этой темы и как бы он с ней справился? У меня есть донжуанизм.

Характерно: за исключением моей Весны, которая могла, казалось, понять Павлушу, ни одна женщина не поднимала меня на высоту, а наоборот, я их из земли поднимал»...

7-й чтец.

На фоне музыки: фортепиано; Л. В. Бетховен. «К Элизе».

Где-то поступала весна. - Я сказал ей: ты весна! Сизокрылыми голубками В уголках на устах

 

Ей вспорхнуло что-то улыбками -

И утонуло в душе...

Наливалась рожь. - Я сказал ей: золота!

Гневно бровоньки сломались.

Отвернулась. Пошла.

Только долго оглядывалась -

Будто звала: иди!

Начали туманы идти. - Я сказал: не любишь ты!

Стала. Глянула. Промолвила.

Вот и осень уже пришла.

Так любит? - говори. И быстрее же так как! -

Сверкнул смех ей, будто кинжал...

Загрустила под снегом роща. - Я сказал ей: что же...

прощай!

Враз сердечным теплым сиянием

Что-то ей брызнуло из глаз...

Сизокрылой голубкой

На моих она устах!

Занавес.

Картина 2.

Ранняя весна. На улице в Добрянке встретились Павел Тычина и Наталья.

Наталья. Шест? Господин Павел? Неужели же?

Павел. Здравствуй...

Наталья. Вы не помните меня, господин Тычина?

Павел. Как же, как же? Можно ли? (А сам не может вспомнить, кто это.)

Наталья. Я Вам помогу.

Павел (испуганно замахал руками). Это я такой неблагонравный! Такой невнимательный.

Наталья. Вы читали тогда свои поэзии моим кузинам Коновал.

Павел. Гимназисточка из Киева! (Всплеснул в ладони). И гимназисточка же!

Наталья (смеясь). Выросла?

Павел. Никогда не надеялся.

Наталья. Что вырасту?

Павел. Не то, не то!

Наталья. Что окажусь в Добрянке?

Павел. Я тоже здесь случайно. Сударь Сивенький [В. Самойленко] забрал меня, так как я болею.

Наталья. Что с Вами?

Павел. Выхватилось. А Вы же...

 

Наталья (подсказывая). Наталья.

Павел. Наталья - Наталочка! Вы же тогда смеялись над моими стихами? Эге ж - смеялись.

Наталья. Я думала: Вы станете благотворным. Благотворный - и стихи.

Павел (испуганно). Цур! Цур!

Наталья. А я земской учительницей. Раиса из «Лялечки» Коцюбинского.

Павел. Раиса? Гм. И только из меня какой же отец Василий? Ни лысины, ни туши!

Наталья (ведя игру дальше). «Или вы слышали, что о. Аркадия переведено на другой приход, а о. Феогност получил набедреник?»

Павел. Цур! Цур!

Наталья. Не выйдет у нас игры в «Лялечку». Уже и Вы не благотворный, а только ... этот плащ и клямра львиная.

Павел. Ерунда. Студенчество... После семинарии чертом застегнешься - не то, что львом! Я теперь в коммерческом.

Наталья. Мне писала Инна Коновал.

Павел. Обо мне?

Наталья. Аж в Петербург. Так как я - бестужевка.

Павел. Таки же учительницей!

Наталья. А Вы — банкиром или все же поэтом? (Пошли осторожно по улице).

Павел. Гм, говорите, поэт. Но поэтом еще надо стать...

Наталья. Я следила за Вами, господин Павел, все эти годы. Читала все Ваше...

Павел. Эх, что там читать! Пять стихотвореньиц; да и что поэт сегодня!?

Наталья. Я приехала только вчера, а господин Павел здесь старожил, выходит. Итак, Вы все знаете здесь и должны показать, быть моим Вергилием, а может, и Данте, а я...

Павел (испуганно). Беатриче? Но она...

Наталья. Была мертвая? Может, и я стану мертвой?

Павел. Цур! Цур!

Наталья. Когда-то.

Павел. А, когда-то? Тогда так...
Наталья. Когда я закончила гимназию, появилась проблема дальнейшего обучения. Я рвалась в столицу, так как там были наилучшие научные силы. Отец стоял на своем: поедешь - ты не дочь мне, помогать не буду. Маме было жаль нас обоих. Она дала мне денег на первое время и отвезла меня в Петербург...

 

Утром бегала я на лекции. С набожностью слушала славных профессоров: Тарле, Введенского, Сперанского, Платонова, Венгерова...

Павел. Какие имена?! А у нас в семинарии было что? Лебедев - из литургии, 90 лет деду, уже ум за ум: «да... облачается в алтарь и входит в стихарь ... да ...».

Наталья. Мы первокурсницы, еще опасались принимать участие в запрещенных сходках, но хотелось ужасно. Маме я дала обещание, хотя бы первый год обучения не вмешиваться в политику, которая непременно приведет меня в Сибирь.

Павел. Жил в Елецком монастыре, а ходил ежедневно в Троицкий собор петь на архиерейское служение, да еще и голодный. И нес по полпда нот. Все то за скудную монастырскую трапезу. Шесть лет так: пел, учил, плакал и пел...

После семинарии с Василием Еланским пошли в коммерческий...

Наталья. На первую сходку я не просто пошла, а побежала. Происходила она как-то суетливо, выступал неизвестный «чужой, а не курсовой оратор, и сразу же исчез, а в голове у меня осталась суета...

А что когда мы пойдем ко мне и поставим самовар.

Павел. Так сразу уже и самовар?

Наталья. Мне старая учительница дала комнату, правда без роскошей, но жить можно.

Павел. Жить можно?!

Наталья. Нельзя, а нужно!

Павел. Надо! Надо!

Наталья. Вам надо, господин Павел. Считайте это велением. Категоричный императив.

Павел. Почему же только мне? И Вам, и всем, всем!

Павел и Наталья пошли. Занавес.

1-й чтец. Повел ее, осторожно поддерживая. Кто кого вел? Кто говорил, а кто молчал? Молодой голос привлекал теплом и хрупкостью, аж становилось страшно: вот-вот сломается. И потому хотелось, чтобы не утихал, так как в его неуемности ручательство жизни, а оно же удирало от него, убегало, как туманы, как тучи и ветра...

Он должен был вести партию кларнета. Голос глубокий и тоскливый, но и добрый...

А она была скрипкой. Скрипка играет тоненько-тоненько, в ней нет того глубинного тона, который в кларнете, и загадочности тоже

 

нет, она открыта всему миру, даже, сказать бы, распростертая и распахнутая . Занавес.

Картина 3.

Комната Натальи. Павел и Наталья тихо зашли в комнату, чтобы не тревожить старенькую учительницу. Наталья сняла муфту, шапочку, расстегнула пальтишко.

Наталья. Расстегивайте свою разлетайку-размахайку. Руки можно помыть вон там в закоулке. Вода в умывальничке, наверное, согрелась, так как печка же натоплена. Вы любите какую воду — холодную или теплую? (Павел моет руки, Наталья держит чистое полотенце). Давайте я Вам вытру. Знаете как? Каждый палец, вот так, а теперь всю руку.

Павел. Когда так, тогда разрешите я поцелую Вашу руку. (Наталья простерла правую руку). Нет, нет, правую все целуют, а я хочу левую! И так-так, переверните, я Вам целую ладошку. Пусть это будет мое место, здесь никто не будет целовать.

Наталья (смеясь). Ай, а о самоваре и забыла! (Наталья поставила самовар и накрывает на стол).

Павел. Голодная студенческая жизнь, да еще и платить надо за каждый семестр по пятьдесят карбованцев. Подрабатывал то в журнале «Совет», то в журнале «Свет». Сидел на объявлениях и хронике. А какие объявления, когда я был весь в ветрах и мечтах!

С началом войны заработки прожгли, но неутомимый Василий, друг верный, как-то сумел найти нам подработки аж в Чернигове, в статистическом бюро губернского земства. Ездили по селам и переписывали все живое и мертвое. Чего только мы не переписывали! О чем лишь не слышали и не узнавали.

Наш коммерческий институт учитывая вероятное приближение театра военных действий переведен из Киева в Саратов. Чтобы сдать зимние зачеты 1915 года, я должен был в теплушках добираться в Саратов. Вагоны, вагоны, эшелоны раненых-перераненных солдат. Скорбные глаза, как у великомучеников. Очищался сердцем, но сердце не выдержало... болезнь. Вот большой жизнелюб Владимир Самойленко и забрал меня в Добрянку, заперев среди боров, тишины и покоя...

Наталья. А я уже ознакомилась, как здесь учатся дети, и ужаснулась! В классе сорок учеников, а на них три экземпляра «Родного слова». Какой же педагогический труда и умение надо, чтобы вести урок чтения с этими несчастными тремя книжками. А еще как оказывается, что на Черниговщине в каждом уезде учат по другим

 

книжкам. То, что в одном считается обязательным, в другом - вспомогательное.

Как же можно учить и как учиться при такой бессмыслице?

Здесь разве что Закон Божий учат по одному Псалтырю, Часослову и Евангелию и арифметику по Малинину-Буренину, а все другое - страх и ужас!

Павел (смеясь с ее ужасов). А знаете ли Вы, что такое гомилетика? Гомилеи - это послания и писания святых отцов. Я имел в семинарии по этой гомилетике тройку. Там ректор гремел на меня: «Тычинин, ты куда намереваешься заехать на своей мерзкой тройке?»- «На небо, Ваше преподобие, на небо, а тогда спуститься на землю».

В окно видно, что весеннее солнце закатывалось, вечер поступал неслышно, зажигал звезды.

На фоне музыки: флейта и фортепиано; Ф. Пуленк. Соната для флейты и фортепиано.

Колебалось флейтами

Там, где солнце зашло.

Подошел вечер.

Засветил звезды,

Прославил на травах туманы

И, на уста положив палец, -

Лег.

Колебалось флейтами

Там, где солнце зашло.

Наталья, вот послушайте поэзию Жана Мореаса.

Пусть падают листки, Мерзнет площадь реки, Я смеюсь, я смеюсь! Пусть утихнет танец, Придет скрипке конец, Я смеюсь, я смеюсь! Пусть все счастье растет, А все зло грешным станет. Я смеюсь, я смеюсь!

Наталья. Тычина, а вы бы смогли такое? Неужели смогли бы?

Павел. Разве я знаю?

Наталья. Тычина, а продолжите Жана Мореаса:

«Я утомлена, утомленная очень, То как танцевать, мой друг?».

 

 

 

Павел

Наталья

Павел

Наталья

Павел

Павел

Занавес.

 

«Воткни этот цветок в волосы свои, - Танцуем еще, сердце мое!».

«Печальная я, печальная чего-то очень, То как же смеяться, мой друг?»

«Пусть плачет больно, невидящее за нас! Мы смеемся, пока еще время!»

«Заснуть! Ах, любо сие очень!

Почему бы нам не умереть, мой друг?»

«Ах, смерть, моя милая, одна, Никогда не обманет она!»

Твои глаза погожие, как то спокойствие

На поверхности морской,

Мне скажут: «Мы будем те пальмы тенистые

Над тобой в тревожном сне;

В твое грешное сердце, - так скажут мне, -

Мы вдохновляем помыслы чистые,

Спокойствие и лучи ясные».

Твои глаза говорят мне:

«Бедный мальчик, кровавые совсем твои ноги

От моей дороги;

И неужели же им блуждать тяжко

Пустыней той?

Над убогим твоим ночлегом

Будем звездой мы золотой.

Мы колодец, в котором

Полно ласки и любви на дне;

Будим утром твой звон,

А по работе музыки громкие,

Бедное измученное сердце», - так

Твои глаза говорят мне.







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Сочинения по зарубежной литературе > Лишь мечта сон… (по произведению П Загребельного «Кларнеты нежности» поэзиям П Тычины В Самйленко Ж Мореаса П Верлена)