Пейзажный дискурс как картина мира в лирике А Кушнера - сочинение

В поэзии А. Кушнера пейзажную лирику в чистом виде выделить сложно. Но еще сложнее отыскать у него стихотворение, которое обошлось бы без какоголибо образа природы. Поэтому в данном случае целесообразно говорить не о собственно пейзаже в его традиционном понимании: «описание широких пространств» [20, с. 206] или «разновидность описания, цельное изображение незамкнутого фрагмента природного или городского пространства» [14, с. 160] и т.д., – а о пейзажном дискурсе, охватывающем и весь спектр изображения «фактов окружающего людей бытия» [20, с. 158], и «видение писателем окружающего мира, природы  и его влияние на душу человека» [6, с. 173], и то многообразие форм и функций, которые выполняют образы природного мира, маркирующие тем или иным способом семантическую систему координат художественного мира поэта.

Поскольку в лирике все компоненты текста так или иначе инициированы лирическим «я» автора, то и пейзаж в первую очередь концептуализирует авторскую позицию (или позицию «субъекта высказывания» во всей парадигматической сложности данного феномена) в виде образов, словесных знаков, их комбинации и порождает динамическое развёртывание лирического сюжета в пространственновременных измерениях. Поэтому пейзажный дискурс можно рассматривать как исходный материал для исследования особенностей картины мира художественного произведения.

Картина мира относится к числу фундаментальных понятий, выражающих специфику бытия человека, его взаимоотношения с миром, а также условия его существования в воспринимаемом и оцениваемом мире. Понятие о «картине мира» как о «системе интуитивных представлений о реальности» [16], «полуосознанном или осознанном представлении, зафиксированном в конкретных произведениях культуры» [5] и т.п. «используется весьма активно представителями самых разных наук: философии, психологии, культурологии, гносеологии, когнитологии, лингвистики» [4, c. 3]. В филологии понятие «картины мира» фундаментально разработано в лингвистических исследованиях – «когнитивная картина мира», «языковая картина мира», «национальная картина мира» [4, 13] и др., в литературоведении же оно преимущественно «остается метафорой» [4, c. 3]. Вместе с тем это понятие, на наш взгляд, может наиболее полно и целостно репрезентировать мир художественного произведения. Это и определяет необходимость введения понятия «картина мира» в литературоведческий контекст и обусловливает актуальность данного исследования.

Цель статьи – выявить особенности художественной картины мира А. Кушнера на материале его пейзажистики. Художественную картину мира будем рассматривать как индивидуальноавторское, концепцтуально наполненное отражение действительности эстетическими средствами. На наш взгляд, картина мира отвечает на несколько глобальных вопросов, определяющих ее содержание и наполнение: кто? – субъект высказывания, вступающий в определенные отношения с миром; где? и когда? – пространственновременные координаты воспринимаемого и интерпретируемого им мира; как? – формы присутствия природного мира в мире художественном, приемы и способы их реализации; и основной вопрос: зачем? – на него отвечает лирический сюжет как развертывание события преодоления границы между субъектом высказывания и познаваемым в результате рефлексии миром.

В соответствии с заявленными параметрами рассмотрим поэтические тексты А. Кушнера конца 1960х – 1980х годов, в которых эксплицирован пейзажный дискурс. Заметим, что тема природы в лирике поэта еще не была предметом специального изучения, хотя и отмечалась некоторыми критиками и литературоведами. Так, Д. Лихачев акцентирует внимание на урбанистическом аспекте пейзажа: «Лирический сюжет в стихах Кушнера прочно прикреплен к сегодняшнему городскому пейзажу и немыслим без него» [11], а И. Роднянская выявляет интерес автора к природе в контексте культуры [15].

В отношениях человека с миром в лирике Кушнера сложнее всего определить того, кто репрезентирует лирическое «я» в художественном тексте. В рецензии на книгу стихов «Таврический сад» Е. Невзглядова писала: «У Кушнера нет лирического героя. Нет персонажа, стоящего за стихами и декламирующего их нам. Все, что говорит поэт о себе, может быть легко присвоено читателем» [12]. На эту же особенность указывал Д. Лихачев: «Характерно, что в поэзии Кушнера как будто совсем нет лирического героя. Пишет он не от лица вымышленного персонажа и даже не всегда от своего имени. В одном и том же стихотворении он говорит о себе то в первом лице единственного числа, то в первом лице множественного, то во втором, то в третьем лице единственного . Это поэзия и от лица других и для других» [11]. Разобраться в сложном многоголосии лирики поэта представляется возможным, опираясь на наблюдения, сделанные С. Бройтманом, Б. Корманом, а также учитывая взгляды М. Бахтина на проблему автора. В эпоху «поэтики модальности» (С. Бройтман) «были открыты диалогическая природа сознания и то, что реальной формой бытия человека является двуединство «ядругой»» [3, с. 291]. Кушнер, как «неклассический автор» в полной мере соответствуя духу своего времени, «уже непосредственно исходит из этого двуединства». В его текстах лирическое «я» почти всегда находится в диалоге или с «ядругим», или с «ты», или с «он». Даже если в тексте появляется «мы», то оно состоит или из «я и ты», где «ты» – чаще всего лирическая героиня, или «я и другие», близкие, но не равнозначные «я»:

    Как не похожи на прогулки
    Такие выходы к реке!
    Мы дрогнем в темном переулке
    На ленинградском сквозняке.
    И я усилием привычным
    Вернуть стараюсь красоту
    Домам, и скверам безразличным,
    И пешеходу на мосту.
    И пропускаю свой автобус,
    И замерзаю, весь в снегу,
    Но жить, покуда этот фокус
    Мне не удался, не могу [8, с. 22].

Такой характер субъекта высказывания Бройтман называет «интерсубъектным»: «не аналитическое различение «я» и «другого», а их изначально нерасчленимая интерсубъектная целостность. Личность уже перестает пониматься как монологическое единство, а предстает как «неопределенная» и вероятностномножественная» [3, с. 291]. В интересующих нас пейзажных стихотворениях Кушнера это интерсубъектное «я» вступает в диалог не только с другими субъектами речи (эта особенность субъектной структуры характерна для всей лирики поэта), но и с самим миром природы, то есть природа в этой структуре сама может выполнять функцию «ты»собеседника. Обратимся к тексту стихотворения:

    Звезда над кронами дерев
    Сгорит, чутьчуть не долетев.
    И ветер дует... Но не так,
    Чтоб ели рухнули в овраг.
    И ливень хлещет по лесам,
    Но, просветлев, стихает сам.
    Кто, кто так держит мир в узде,
    Что может птенчик спать в гнезде?

Субъект речи в стихотворении не эксплицирован до последнего предложения. Создается «иллюзия отсутствия раздвоения» субъекта высказывания. Мир воспринимается как бы «третьим лицом», взгляд представлен как бы со стороны, отстраненно и безучастно. Но вполне конкретные природные реалии все же не воспринимаются как «изображение действительности». Позиция субъекта высказывания по отношению к описываемому пространству «ирреальна»: невозможно одновременно увидеть (и где должно быть место пребывания наблюдателя?) и падающую «звезду», и ливень «по лесам», и его «просветление». Вопрос «кто?», появляющийся в последнем предложении, сразу же меняет облик субъекта высказывания. Местоимение «кто» «означает одно из глобальных понятий бытия – человека, находящегося в центре всего окружающего, познающего мир и устанавливающего в нем связи» [19, с. 369]. Субъект речи таким образом эксплицируется лирическим «я», обращающимся с вопросом к некоему адресату, находящемуся в том мире, который он созерцает, стремится постичь и осознать. «Лирические ктовопросы по большей части ориентированы на нададресата, “абсолютно справедливое ответное понимание которого предполагается либо в метафизической дали, либо в далеком историческом времени”» [19, с. 370]. Тот, «кто держит мир в узде», априори причастен миру, но так же причастен миру и тот, кто задает вопрос. Таким образом, природные объекты стали тем «мостиком», по которому будет двигаться лирическое «я» на пути установления связей с миром, средством создания диалога, так необходимого человеку в процессе осознания мира и постижения его ценностей.

Аналогичная ситуация представлена и в стихотворении, открывающем книгу стихов «Таврический сад» (1984), «Небо ночное распахнуто настежь…» [10, с. 4]. Субъектная организация стихотворения более сложная: внеличный субъект сознания сменяется лирическим «ты», «ядругим», выраженным определенноличным глаголом «ощущаешь», далее появляется лирический персонаж Тезей, включающийся во временной контекст диалога, соединяя время мифическое и лирическое. В следующей строфе лирическое «ядругой», находящееся в «позиции наблюдателя», обращается к собеседнику«другу» – «Что это, друг мой, откуда такая любовь, // Несовершенство свое сознающая явно…?»: «видимое переводится в чувствуемое, интерпретируется как духовно значимое» [19, с. 376]. И следующий «ктовопрос» получает ответ, озвученный уже «ядругим»:

    Небо ночное скрипучей заведено ручкой.
    Стынешь и чувствуешь, как превращается в слух
    Зренье, а слух затмевается серенькой тучкой.
    Или слезами. Не спрашивай только, о чем







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Сочинения по зарубежной литературе > Пейзажный дискурс как картина мира в лирике А Кушнера