Многоликая любовь в лирике Марины Цветаевой - сочинение

«Каждый стих — дитя любви...»

М. Цветаева

Редкий поэт обладал такой цельностью и абсолютным сходством со своими стихами, как Марина Цветаева. Мало кто умел и умеет сохранить максимализм, который принято называть юношеским, всю жизнь: так неумело, нелепо, вызыва­юще с точки зрения, обывателя жить и так блестяще, щедро, плодотворно писать. И при всем несходстве юных стихов и стихов зрелых от первой до последней стро­ки лирика Цветаевой пронизана напряжением, энергией в отношений к миру и че­ловеку, ко всему, что происходит внутри себя. Форма — иная, безудержность — та же. Вот и найдено слово. В ранних стихах Марины Цветаевой многолика не любовь, многолика сама она.

Вглядимся в фотографии юной Марины. Какое несходство! Крупная, приче­санная гладко девочка в очках рядом с отцом (1909), коктебельский сорванец в шароварах и тюбетейке (1911), мечтательная юная дама с кольцами на смуглых пальцах (знаменитые цветаевские серебряные «кольцы») — это уже 1913 год. А дальше — чёлка, сигарета, и всё большая резкость черт, и насмешливая зор­кость взгляда — куда угодно, только не в объектив фотоаппарата... В ранней ли­рике Цветаевой словно бы отразился поиск облика, поиск внешней оболочки для выплескивающейся души:
«Кто создан из камня, кто создан из глины, —
А я серебрюсь и сверкаю!
Мне дело — измена, мне имя — Марина,
Я — бренная пена морская».

И в любовных стихах Цветаева предстаёт то юной тарусской барышней — тургеневской или, вернее, бунинской:
«Не целуй! Скажу тебе, как другу:
Целовать не надо у Оки!
Почему по скошенному лугу
Не помчаться наперегонки?»

То — роковой и надменной красавицей:
«Вы можете — из-за других —
Моих не видеть глаз.
Не слепнуть на моём огне,
Моих не изъять сил...
Какого демона во мне
Ты в вечность упустил!»

Или — опытной кокеткой, польской панной (в её предках текла польская кровь) — обворожительной и легкомысленной!
«Но облик мой — невинно-розов,
— Что ни скажи! —
Я виртуоз из виртуозов
В искусстве лжи».

И ещё:
«Быть как стебель и быть как сталь
В жизни, где мы так мало можем...
— Шоколадом лечить печаль,
И смеяться в лицо прохожим».

Это — ещё игра. Но в игре проскальзывает то неумолимо-цветаевское, неподдаю­щееся, отталкивающее от неё людей, разбивающее все любови, как прибой (и о любимых — разбивающееся!). Марина рано догадалась, что размеры её чувств раздражают людей, устроенных иначе:
«Что же мне делать, певцу и первенцу,
В мире, где наичернейший — сер!
Где вдохновенье хранят, как в термосе!
С этой безмерностью
В мире мер?!»

И очень скоро Марина начинает примерять к себе не просто облик кокетки и, красавицы, но — роковую судьбу Марины Мнишек, возгордившейся и отвержен­ной. И судьбу Димитрия разделившей:
«Быть голубкой его орлиной!
Больше матери быть — Мариной!
Вестовым — часовым — гонцом —
Знаменосцем — льстецом придворным!
Серафимом и псом дозорным
Охранять неспокойный сон».

Здесь уже появляется нота полной растворенности в том, что любишь, кого любишь. Отдать, ничего не требуя взамен. Оберечь, утешить, простить все слабости:

«Я — страница твоему перу.
Всё приму. Я белая страница
Я — хранитель твоему добру:
Возвращу и возвращу сторицей».




Но высшая любовь и нежность Цветаевой — сродни материнской, всепрощающей, не мечтающей удержать: «Материнское — сквозь сон — ухо. У меня к тебе наклон слуха, Духа — к страждущему: жжет? да? У меня к тебе наклон лба, Дозирающего верховья. У меня к тебе наклон крови К сердцу, неба — к островам нег». Есть в душевном мире Цветаевой чувство, присущее только щедрой и высокой душе, — чувство восхищения прекрасным в человеке. Этим светлым ликующим восхищением пронизаны её стихи к О. Мандельштаму: «Я знаю: наш дар — неравен. Мой голос впервые — тих. Что Вам, молодой Державин, Мой невоспитанный стих! На страшный полёт крещу Вас! — Лети, молодой Орел! Ты солнце стерпел, не щурясь — Юный ли взгляд мой тяжёл?» Иногда Цветаева могла и преувеличивать достоинства того, о ком писала. И за очарованностью следовало разочарование — горькое и безудержное: «Как живётся вам с простою Женщиною? Без божеств?» Это стихотворение называется «Попытка ревности». Иногда кажется, что Цветаева ревновала любимых не к себе — земной, плотской, обыкновенной, и к своему отвергнутому дару, к поэзии: «О первая ревность, о первый яд Змеиный — под грудью левой! В высокое небо вперенный взгляд! Адам, проглядевший Еву!» К Цветаевой как будто приходит горькое осознание того, что счастливой любви не будет именно потому, что она — поэт, имеющий крылья; крыльями, размахом их — пугающий: «Как правая и левая рука — Твоя душа моей душе близка. Мы смежены, блаженно и тепло, Как правое и левое крыло. Но вихрь встаёт — и бездна пролегла От правого — до левого крыла!» В расставаниях Цветаевой есть гордость не просто Женщины, но творца: «Ищи себе доверчивых подруг, Не выправивших чуда на число. Я знаю, что Венера — дело рук, Ремеслеипик — и знаю ремесло...» Отверженная и отвергающая женщин становится пророчицей, Сивиллой, защитницей всех попранных любовей — Ариадны, Федры, Офелии: «Принц Гамлет! Не Вашего разума дело Судить воспалённую кровь...» И всё-таки всегда её увлечения были тем топливом, из которого загорались стихи — любые, не только любовные. Марина Цветаева не могла существовать как поэт иначе, чем снова и снова увлекаясь, восторгаясь, пытаясь поднять возлюбленного до своих высот: «Никогда не узнаешь, что жгу, что трачу — Сердец перебой — На груди твоей нежной, пустой, горячей, Гордец дорогой. Никогда не узнаешь, каких не-наших Бурь — следы сцеловал! Не гора, не овраг, не стена, не насыпь: Души перевал». Примеряя различные облики, говоря разными голосами, Цветаева всегда оставалась женщиной XX века — сильной и равной мужчине — по активности, по муке, по откровенности, открывающая самый главный — грозный и прекрасный — лик любви: «Я тебя высоко любила: Я себя схоронила в небе!»






Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Цветаева > Многоликая любовь в лирике Марины Цветаевой