👍Сочинение А П Чехов и стоики Чехов
А П Чехов и стоики - сочинение

Говорить о философских воззрениях А. П. Чехова непросто потому, что традиционно философия в литературе рассматривается как мир идей. Чехов же подчёркнуто сторонился идеологии, у него не было учения, как у Л. Н. Толстого, его герои не приводят аргументов «за» и «против» идеи, как в романах Ф. М. Достоевского. Не писал Чехов философских трактатов и писем. Следовательно, речь может идти прежде всего о художественном гнозисе писателя и о тех философских (и не философских) источниках, которые этот гнозис формировали.

В библиотеке Чехова были «Размышления» Марка Аврелия, «Афоризмы и максимы» А. Шопенгауэра, книга Н. Минского «При свете совести». В письмах и в произведениях Чехова упоминаются И.-В. Гёте, Вольтер, Эпиктет, Б. Спиноза, Б. Паскаль, Г.-Т. Бокль, Г. Спенсер, Ф. Ницше и другие философы. На наш взгляд, особого внимания заслуживают стоики [1]. В доме-музее А. П. Чехова в Ялте хранится экземпляр «Размышлений» Марка Аврелия с многочисленными пометами писателя [2]. Очевидно, именно этот экземпляр он послал А. П. Ленскому: «Посылаю Вам Марка Аврелия, которого Вы хотели прочесть. На полях Вы увидите заметки карандашом – они не имеют никакого значения для читателя; читайте всё подряд, ибо всё одинаково хорошо» (П., 3, 185).

В письме к А. С. Суворину Чехов в шутливой форме обыгрывал известные положения стоиков: «О Марк Аврелий Антонин! О Епиктет! Я знаю, что это не несчастье, а только моё мнение; я знаю, что потерять художника значит возвратить художника, но ведь я больше Потёмкин, чем философ, и решительно неспособен дерзко глядеть в глаза рока, когда в душе нет этой самой дерзости» (П., 3, 189). Высокая оценка («всё одинаково хорошо») сочетается здесь с признанием собственного эпикурейства («я больше Потёмкин, чем философ»).

 В суждении Чехова отражены два момента философов античности: 1) стоики полагали, что «причины жалоб коренятся в одном лишь внутреннем убеждении», «устрани убеждение, устранится и жалоба на вред» [3; 359]; 2) концепция судьбы, согласно которой «судьба – это непрерывная  причин сущего или разум, согласно которому управляется мироздание» [4; 485]. Поэтому мудрец даже к смерти относится спокойно, ибо она в природе вещей. Превратностям судьбы стоики противопоставляли моральную стойкость индивида. «Действие неумолимой судьбы-логоса исключает свободу человеческой воли. Однако, по крайней мере, для отдельных людей, героев-мудрецов, поднявшихся до осознания её, возможна свобода, толкуемая только как свобода духа, осознавшего неумолимое действие судьбы» [4; 50].

С философией стоиков Чехов был знаком по трудам Эпиктета и Марка Аврелия. Судя по пометам на чеховском экземпляре «Размышлений», русского писателя привлекли экзистенциальные аспекты человеческого существования, глубина самопознания, интенсивность интеллектуального переживания. Вместе с тем нельзя представить дело так, что Чехов смотрел на Марка Аврелия как на учителя, римский стоик, скорее, собеседник. И под «влиянием» следует понимать не столько «что», сколько «как». Чехова интересовал не только «предмет», но и способ представления «предмета».

Все маргиналии можно разделить на три группы: 1) мироустройство, Бог, цель и смысл жизни; 2) практическая этика («как жить»); 3) искусство. Вопросы эстетики периферийны для Марка Аврелия, и третья группа самая малочисленная.

Что же отмечает Чехов в первой группе? Он подчёркивает, например, слова «понять смысл жизни» в следующем утверждении: «Пора, наконец, понять, какова твоя сущность, что такое внешний мир, кто владыка мира, коего ты мельчайшая соринка, и что тебе отмерено время, которое, если им не воспользуешься, чтобы понять смысл жизни, пройдёт бесследно и безвозвратно вместе с тобою» [5; 18]. Предмет философской рефлексии Марка Аврелия – время человеческой жизни. И нам представляется, что именно этот, экзистенциальный, аспект прежде всего интересовал русского писателя.

Поэтому Чехов не оставил без внимания такой фрагмент: «Как быстро всё исчезает! В материальном мире тела, в памяти человека – воспоминания о них. Что такое в сущности утехи, завлекающие, или страдания, пугающие меня, – всё питающее гордость и самолюбие моё? Как всё это ничтожно, мелко, презренно и мертво! Надо руководиться духом, надо обдумать сознательно и зрело, что значит умереть; тогда станет ясно, если не дозволить воображению затемнять разум, что смерть есть ни что иное, как закон природы» [5, 21]. На полях остаётся помета: «Смерть».

Эта проблема, безусловно, интересовала Чехова лично, и не только потому, что брат Николай был смертельно болен; ему было важно найти философское обоснование смерти. Не случайно писатель не пропустил ни одного рассуждения римского стоика по этому вопросу (помета «смерть» встречается семь раз). Смерть – «закон природы», поэтому долг человека – достойно перейти в мир иной, зная, что память людская недолговечна. «Надо жить так, как учил Марк Аврелий, – говорил Чехов, – чтобы каждую минуту быть готовым спокойно встретить смерть» [6; 887].

Освоение и усвоение Марка Аврелия происходило и в собственно художественном творчестве, и в аспекте жизнетворчества. Только в таком ключе можно понять знаменитую фразу писателя на смертном ложе: «Ich Sterbe», – и бокал шампанского, а также его утверждение: «Читать же меня будут всё-таки только семь лет» [7; 484]. Стоицизм, «как определённое умонастроение, склад ума и характера» [8; 12], очевидно, был свойственен его внутреннему «Я».

Вот почему мотив забвения – один из самых устойчивых лирико-философских мотивов Чехова. Уже в раннем рассказе «На кладбище» посетители прочли на кресте: «забвенному другу Мушкину». Повествователь замечает: «Время стёрло частицу не и исправило человеческую ложь» (С., 3, 76). В последнем рассказе «Архиерей» умирает герой, через месяц был назначен новый архиерей, «а о преосвященном Петре уже никто не вспоминал» (С., 10, 201).

По мнению Чехова-стоика, человек должен быть внутренне готов к невостребованности, к смерти, к забвению. И многие персонажи Чехова думают и действуют как стоики. В «Трёх сёстрах» Ирина говорит: «Завтра я поеду одна, буду учить в школе и всю свою жизнь отдам тем, кому она, быть может, нужна» (С., 13, 187). Ольга говорит: «Пройдёт время, и мы уйдём навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас» (С., 13, 187–188). В «Дяде Ване» на слова Войницкого: «Дитя моё, как мне тяжело! О, если б ты знала, как мне тяжело» – Соня отвечает: «Что же делать, надо жить» (С., 13, 115). «Надо жить» становится также внутренним долженствованием для Нины Заречной в «Чайке», для Мисаила Полознева в «Моей жизни», для героинь «Трёх сестёр». Забвение после смерти не исключает ситуацию «забыли» ещё при жизни. Так, в «Вишнёвом саде» забыли Фирса. Старый слуга остаётся в заколоченном доме, как в гробу, и звук лопнувшей струны звучит гласом судьбы-логоса, символом железной необходимости и целесообразности.

Вместе с тем в «Размышлениях» позиция субъекта дискурса недогматична. Цель Аврелия  не сводится к тому, чтобы дать определение судьбы. Главное для него– найти точку равновесия, позицию разумного поведения независимо от того, во что человек верит. «Если всё в мире управляется беспощадным роковым законом, какая польза в твоём сопротивлении? Если же есть Провидение,– стань под его защиту. Но, если ты не признаешь и Провидения, а видишь во всём лишь произвол слепого случая, то радуйся и ликуй, что посреди этого хаоса ты один, в духе своём, имеешь разумную власть. В какой бы омут ни унёс слепой водоворот твою плоть и душу, дух твой стоит превыше всякой стихийной силы» [5, 174].

Так и герои Чехова укрепляют свой дух независимо от веры. Астров в «Дяде Ване» верит в личное усилие человека, а Соня – в провидение. В «Вишнёвом саде» Варя и Раневская верят в божий промысел, а Симеонов-Пищик – в счастливый случай.

В переписке Чехова за 1889 год и в его произведениях этого периода мы то и дело находим следы чтения Марка Аврелия. Особого внимания заслуживают размышления о «равнодушии». «Природа очень хорошее успокоительное средство. Она мирит, т.е. делает человека равнодушным. А на этом свете необходимо быть равнодушным. Только равнодушные люди способны ясно смотреть на вещи, быть справедливыми и работать – конечно, это относится только к умным и благородным людям; эгоисты же и пустые люди и без того достаточно равнодушны» (П., 3, 203).

И совершенно по Марку Аврелию, Чехов говорит о смерти: «Бог делает умно: взял на тот свет Толстого и Салтыкова и таким образом помирил то, что нам казалось непримиримым. Теперь оба гниют, и оба одинаково равнодушны» (П., 3, 205). В данном случае смерть уравнивает не императора и раба, а идеологических антагонистов.

Брату Александру Чехов писал: «Не ноет только тот, кто равнодушен. Равнодушны же или философы, или мелкие, эгоистические натуры. К последним должно отнестись отрицательно, а к первым положительно» (П., 3, 210). Летом 1889 года умирает Н. П. Чехов, и смерть брата актуализировала проблему «равнодушия». Мы не знаем, помогла ли позиция «мудреца» лично Чехову, был ли он «равнодушен» в этой ситуации, но то «отвратительное настроение», о котором Чехов писал А. М. Евреиновой, отразилось в «Скучной истории» (П., 3, 244).
Герой этой повести Николай Степанович смертельно болен, он – врач, профессор, но не может избавиться от страха смерти. В числе культурных прототипов  исследователи не без основания называют Фауста, Соломона, субъекта «Исповеди» Л. Н. Толстого, однако идеал стоиков также должен быть учтён [9]. Не случайно герой Чехова называет в числе классиков Марка Аврелия (С., 7, 288). И его образ жизни в то время, когда он был увлечён наукой, его отношение к людям вполне согласуются с советами римского стоика («Я никогда не судил, был снисходителен, охотно прощал всех направо и налево» (С., 7, 282). Но всё меняет диагноз: узнав о близкой смерти, Николай Степанович из «короля» («мудреца») превращается в «раба».

Обратим внимание на «воробьиную ночь», когда ему кажется, что он умирает: «Ужас у меня безотчётный, животный, и я никак не могу понять, отчего мне страшно: оттого ли, что хочется жить, или оттого, что меня ждёт новая, ещё неизведанная боль?» (С., 7, 301). В Харькове, получив от жены телеграмму, что Гнеккер тайно обвенчался с Лизой, герой чувствует равнодушие. Оно пугает Николая Степановича: «Говорят, что философы и истинные мудрецы равнодушны. Неправда, равнодушие – это паралич души, преждевременная смерть» (С., 7, 306). Оценка героя, как мы видим, не совпадает с высокой оценкой автора «равнодушия философов». Думается, после смерти брата для Чехова стал очевиден разрыв между любой школой мысли, включая стоиков, и жизненным опытом, который всегда индивидуален. Мысли Марка Аврелия о смерти важны в контексте его жизни, но они не спасли Чехова от «отвратительного настроения». Не помогли они и герою.

Интертекстуальный план повести включает конкретные фрагменты «Размышлений», но, естественно, в интерпретации субъекта повествования: «Когда рассветает, я сижу в постели, обняв руками колена, и от нечего делать стараюсь познать самого себя. «Познай самого себя» – прекрасный и полезный совет, жаль только, что древние не догадались указать способ, как пользоваться этим советом» (С., 7, 306).

Марк Аврелий учил: «Не теряй своего времени, занимаясь делами других…Всё это только может отвлечь дух твой от познания самого себя. Надо очищать помыслы свои от всего бесполезного и праздного, от пустого любопытства и сосредоточиваться на таких мыслях, которые ты мог бы сообщить каждому открыто, всегда и не задумываясь, если б у тебя спросили: «О чём ты думаешь?» [5, 25].

Как видим, текстуальное сходство налицо. Сложность заключается в ином: как отделить «мысли героя» от «мыслей автора»? Герой явно иронизирует, но означает ли это, что после смерти брата Чехов относился к философии Марка Аврелия с неодобрением? Обратим внимание на то, что Николай Степанович поехал в Харьков по «делам других», но «делами других» он начал заниматься поздно. Смысл жизни для него заключался в науке, где он достиг высот признания, стал «королём», и только смертельная болезнь заставила его посмотреть на себя и на жизнь с позиции «раба». С этого момента и начинается процесс самопознания героя, он открывает то, что стояло за «именем», т.е. человеческое.

 Однако герой, по словам автора, «слишком беспечно» относился «к внутренней жизни окружающих…будь он иного склада, Лиза и Катя, пожалуй бы, не погибли» (П., 3, 255). В письме к А. Н. Плещееву Чехов акцентирует этический аспект, доминантный в «Размышлениях» Марка Аврелия. В ялтинском экземпляре совет философа: «Живи так, как будто ты сейчас должен проститься с жизнью, как будто время, оставленное тебе, есть неожиданный подарок» выделен русским писателем [5, 100]. На полях он отмечает: «Как жить». 

Этот совет римского стоика, как и ряд других, нельзя назвать отвлечёнными, они лежат в сфере практической этики. «Пусть каждый отыскивает свою радость, где ему вздумается. Я нахожу её в здравом разуме своём и в сердце свободном от гнева; я нахожу её в том, чтобы не чуждаться человеческого, а, напротив, считать всё человеческое себе близким» [5, 120].

 Герой «Скучной истории» «отыскивал радость» в науке, «судьбы костного мозга» интересовали его «больше, чем конечная цель мироздания». И вместе с тем очевидна вина героя повести – он «чуждался человеческого». Старый профессор чувствует внутреннюю вину перед женой, дочерью, воспитанницей и в качестве самооправдания нападает на «древних». В процессе самоанализа он приходит к выводу: «Каждое чувство и каждая мысль живут во мне особняком, и во всех моих суждениях о науке, театре, литературе, учениках и во всех картинках, которые рисует моё воображение, даже самый искусный аналитик не найдёт того, что называется общей идеей, или богом живого человека» (С., 7, 307).

Однако в начале повести он заявлял: «Испуская последний вздох, я всё-таки буду верить, что наука – самое важное, самое прекрасное и нужное в жизни человека, что она всегда была и будет высшим проявлением любви и что только ею одною человек победит природу и себя» (С., 7, 263). В этом утверждении науке придавалось значение новой веры («вера эта» – говорил герой), т.е. значение «общей идеи». Мало того, что в словах героя противоречие, автор явно предлагает читателю головоломку: не только наука, но и студенты, семья, любовь к дочери и к воспитаннице не спасают героя от экзистенциального одиночества и страха смерти.

«К несчастию, я не философ и не богослов», – говорит Николай Степанович. А кто из нас философ или богослов? В ситуации Николая Степановича рано или поздно оказывается всякий человек. Естественнонаучное образование, генеральство, «имя» героя – всё это факультативно в характеристике персонажа. Гуманитарий Михаил Фёдорович тоже одинок, а его письмо с кусочком слова «страстн…», которое случайно попалось на глаза профессору, не свидетельствует ли о попытке преодолеть одиночество, полюбив Катю? Одиноки Лиза и Катя, хотя за первой ухаживает Гнеккер, а ко второй ездит каждый день Михаил Фёдорович. В сюжете есть две зеркальные сцены: в первой рыдает Лиза и отец бессилен, во второй рыдает Катя и Николай Степанович ничем помочь ей не может. Катя смотрит на него как на «мудреца»: «Ведь вы умны, образованны, долго жили! Вы были учителем! Говорите же: что мне делать? – По совести, Катя: не знаю…» – отвечает профессор?» (С., 7, 309). Думается, что на вопросы: как жить и что делать? – не смог бы ответить и сам автор.

«Общая идея» в художественном мире Чехова принципиально не может быть вербализована, она может быть обретена только в экзистенции, только в личном опыте. Но это удел немногих, таких людей, например, как Марк Аврелий. У Марка Аврелия нет дидактизма, его слово обращено не к миру, а к самому себе. И записки профессора, кстати, обращены к себе, едва ли он надеялся, что они будут опубликованы. В тексте нет ни одного намёка на это.

Марк Аврелий привлёк внимание Чехова не столько предметным значением философских максим, сколько методологией, способом рефлексии. Римский стоик не брался переделывать мир или исправлять людей. «Люди будут делать одно и то же, как ты не бейся», – говорил он [3; 395]. Другими словами, он «не решал вопросы», а «правильно» их ставил. И один из таких «правильных» вопросов – цель и смысл жизни. Положительный ответ на него может получить только тот, кто видит себя частью целого. Это единственный способ преодолеть экзистенциальное одиночество, разорванность существования. Речь опять-таки идёт не о теории, а о практике самопознания, практике самонахождения себя-в-мире.

«Вся вселенная есть единое живое существо, единая мировая материя и единая мировая душа. Из этой сознательной всемирной сущности возникает всё и всё к ней возвращается, так что всякое отдельное существо состоит в неразрывной, органической связи со всеми прочими» [5, 44]. «Мир подобен потоку, в котором одно безостановочно сменяется другим и всё готовится к бытию. Едва на поверхность его что-то всплыло, как тотчас поглощается, а глядишь, на то место, где сейчас что-то исчезло, волна уже несёт что-то другое» [5, 45]. И далеко не случайно Чехов выделяет эти фрагменты. Он пишет на полях: «Мир», а слова – «Вся вселенная есть единое живое существо, единая мировая материя и единая мировая душа» – подчёркнуты им.

Мироощущение русского писателя в сущностных аспектах совпадало с мироощущением римского стоика. Мысли Марка Аврелия о всеобщей связи явлений, о связи природного и духовного, о времени, о бытии как потоке найдут отклик во многих произведениях Чехова [10]. Получается, что для героя, в отличие от автора, Марк Аврелий закрыт, т.е. Николай Степанович – антистоик.

Он фиксирует изменения в своей жизни («прежде» и «теперь»), но – бунтует, он не хочет понимать: то счастье, которое он испытывал в юности, возможно только в юности, а его екклесиастическое настроение рождено старостью. Для автора, в его внутреннем, психологическом опыте, важна «ситуация понимания»? для героя – «ситуация знания» [11; 102]. Если для автора «общая идея» – символ, то для героя – знак. Вот почему он мечтает о такой «общей идее», которая связала бы всё в «одно целое». В качестве символа «общая идея», конечно же, напоминает Логос стоиков, но именно напоминает. Перед автором не стояла задача оценки той или иной философской системы, будь то стоики или «Екклесиаст».
Отсылки к текстам культуры – это система координат для читателя, определяющая степень символичности произведения и, следовательно, вариативность, «неопределённость» смысла [12; 31]. Однако, в отличие от субъекта «Размышлений», герой не чувствует в себе внутренней потребности слиться с Целым, утратить индивидуальность после смерти. И – парадоксально – автор здесь вместе с героем.

А. П. Чудаков в своё время заметил: «Для уяснения чеховских представлений о роли категории индивидуального – телесного и духовного – в бытии человеческого «я» важны его высказывания о бессмертии» [13; 301]. А. П. Чудаков приводит известные примеры: спор о бессмертии с Л. Н. Толстым в клинике Остроумова, запись в «Дневнике» А. С. Суворина, высказывания Рагина в «Палате №6».

Известно, что в художественном гнозисе Чехова нет полного приятия ни одной из философских систем. Совпадая с Марком Аврелием в ощущении целостности бытия, Чехов оставляет вопрос открытым в понимании форм целостности  и в понимании личного бессмертия. Что же касается двух вер героя, вспомним наблюдение В. Б. Катаева: «И вот автор показывает ещё один этап в жизни идеи, первоначально оформленной как абсолютное утверждение. В новом периоде действительности, в свете новой реальности наступает полное отчуждение от слов, сказанных ранее. То настроение, следствием которого они были, прошло, и кажется, что вторично пережить его нельзя, а это значит для героя, что и думать так, как прежде, сейчас уже нельзя» [14; 148].

Речь у В. Б. Катаева идёт об Анне Акимовне, героине «Бабьего царства», но цитата  применима и к Николаю Степановичу, и к Лаевскому, и ко многим другим персонажам Чехова. Поэтому и слова героя в харьковской гостинице нужно рассматривать как «симптом», «ибо не в мнениях вся суть, а в их природе» (П., 3, 271). Философский итог повести не в словах-идеях, а в словах-поступках. Герой смотрит вслед уходящей Кате, и его слова «прощай, моё сокровище» – подлинный итог жизни. Эмоциональное слово, в кризисный момент обращённое к другому, «снимает» и «равнодушие», и «аракчеевские мысли», и одиночество персонажа. Но ведь это и есть практическая этика Марка Аврелия: «Для человека разумного, живущего в общении с людьми, – добро и зло, добродетель и порок выражаются не в мнениях, а в поступках» [5, 134].

Данное положение Марка Аврелия становится универсальным принципом оценки героя в художественном мире Чехова. Так, в «Доме с мезонином» суждения Лиды Волчаниновой вполне разумны, но поступки лишают её сочувствия читателя. В «Моей жизни» прекрасные речи доктора Благово о прогрессе, о науке, о любви перечёркиваются поступком – отношением к Клеопатре.

Что же в итоге? Прежде всего, философия стоиков органично вошла в мирообраз Чехова, в его художественный гнозис. Однако она многое объясняет и в личности Чехова, в его жизнестроительстве. На вопрос: «Был ли Чехов стоиком?» – я бы ответил утвердительно.

Собенников А.С. (Иркутск)







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Чехов > А П Чехов и стоики