Любил ли Чехов театр ч2 - сочинение

Но ответы на вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?» для того, чтобы театральное искусство приобрело более удовлетворительные формы, у Чехова были очень неопределенны. Он рассматривал все эти проблемы с позиции драматурга, для которого отправной точкой был репертуар. Для него была совершенно понятна и существенна «разница между литератором и не литератором» в театре, и он с сожалением отмечал тот факт, что «из театра литераторов метлой гонят, и пьесы пишутся молодыми и старыми людьми без определенных занятий…» (П., 4, 311). Между тем, по его мнению, «спасение театра в литературных людях» (П., 3, 73), и поэтому «надо всеми силами стараться, чтобы сцена из бакалейных рук перешла в литературные руки, иначе театр пропадет» (П., 3, 56).

Как драматург, он был уверен, что «автор хозяин пьесы, а не актеры» (П., 2, 149), но весь его опыт показывал, что взаимопонимание в театральном процессе, каким он его наблюдал, достигается крайне редко, а чаще всего налицо конфликт, при котором театр становится «эшафотом, где казнят драматургов» (П., 3, 65). Отсюда и все его бесконечные рассуждения о нелюбви к этому делу: «Пьесы не пишу и буду писать не скоро, ибо нет сюжетов и охоты. Чтобы писать для театра, надо любить это дело, а без любви ничего путного не выйдет. Когда нет любви, то и успех не льстит» (П., 3, 174). Он признавался, что «писать пьесы выгодно» и это обстоятельство нельзя полностью снимать со счетов при ответе на вопрос, почему же он все-таки довольно упорно продолжал это дело, но тут же добавлял: «…но быть драматургом беспокойно и мне не по характеру. Для оваций, закулисных тревог, успехов и неуспехов я не гожусь  Гладкое и не шероховатое поприще беллетриста представляется моим душевным очам гораздо симпатичнее и теплее» (П., 3, 163).

Темой его пьесы «Чайка» стали не только «пять пудов любви», но и размышления о «новых формах» в искусстве. В уста своего героя Чехов вкладывает страстный монолог о том, что «современный театр – это рутина, предрассудок…»  И совершенно определенно, что это тот случай, когда авторская и геройная позиция совпадают. Безусловно, сама постановка этой проблемы – продолжение его раздумий о театральном искусстве.

Постановка «Чайки» в Александринском театре, как известно, принесла Чехову одно из самых горьких переживаний во всей его писательской жизни. «Вчерашнего вечера я никогда не забуду», – написал он на следующий день и сделал из этого категорический вывод: «Никогда я не буду ни писать пьес, ни ставить» (П., 6, 196–197). Казалось бы, разрыв с театром был полный. Через год, в марте 1898 г., когда спала острота первых сильных эмоций, Чехов высказал свое мнение о театре А.С. Суворину уже спокойно, но достаточно жестко: «Вы привязались к театру, а я ухожу от него, по-видимому, все дальше и дальше – и жалею, так как театр давал мне когда-то много хорошего (да и зарабатываю я на нем недурно; ). Прежде для меня не было большего наслаждения, как сидеть в театре, теперь же я сижу с таким чувством, как будто вот-вот на галерке крикнут: «пожар!». И актеров не люблю. Это меня театральное авторство испортило» (П., 7, 185).

Это важное высказывание, однако, нельзя рассматривать как окончательный вывод, поскольку оно относится к тому времени, когда еще не начался его «театральный роман» с Художественным театром, определивший новый – и принципиально иной – этап и надежд, и разочарований.

Союз Чехова и Художественного театра на протяжении десятилетий советского времени рисовался в очень благостных тонах: театр нашел своего главного драматурга, определившего его художественный метод, а драматург наконец нашел театр, который дал достойное сценическое воплощение его пьесам. Справедливости ради надо сказать, что эта легенда об уникальном творческом единении была создана еще до советского времени, и главный ее создатель, на наш взгляд, это Н. Е. Эфрос, критик и историк театра, который вначале выступал с непосредственными откликами на чеховские спектакли МХТ в прессе, а потом описал все увиденное и осмысленное им в своих книгах.

Действительно, Художественный театр сыграл уникальную роль в творческой судьбе Чехова-драматурга. Этот театр очень многое отличало от других театров того времени. Он объединял вокруг себя актеров-интеллигентов. Здесь были размышления о высоком назначении искусства и служении ему. Был строгий подход к репертуару, не допускавший на сцену тех авторов, которые блистали со своими пьесами-однодневками во многих других местах. Была тщательная работа над пьесой. А главное – и этот факт особенно важен – именно благодаря Художественному театру Чехов почувствовал интерес к своей драматургии, поверил в себя как в драматурга и вновь вернулся к написанию драм, создав для театра пьесы «Три сестры» и «Вишневый сад». И тем не менее картина этого творческого сотрудничества была сложной и неоднозначной, ибо, как хорошо понимал сам Чехов, «искусство, особенно сцена – это область, где нельзя ходить не спотыкаясь» (П., 8, 278).

Пик разногласий пришелся на постановку пьесы «Вишневый сад». Приехав в Москву 4 декабря 1903 г., Чехов впервые получил возможность присутствовать на репетициях своей пьесы в МХТ, но, как описал сложившуюся ситуацию Вл. И. Немирович-Данченко в 1929 г., «скоро пошли недовольства, он нервничал: то ему не нравились некоторые исполнители, то ему не нравился подход режиссера, то ему казалось, что допускаются искажения его текста. Он волновался настолько, что пришлось его уговорить перестать ходить на репетиции» [4; 390]. История постановки «Вишневого сада» содержит сложные, драматические моменты взаимонепонимания режиссера и автора, результатом которых стал не только уход Чехова с репетиций, но и глубокая обида К. С. Станиславского. У О. Л. Книппер осталось впечатление, что «работа над «Вишневым садом» была трудная, мучительная, . Никак не могли понять друг друга, сговориться режиссеры с автором» [2; 59]. 

В результате Чехов остался с убеждением, что его пьеса совершенно не понята, тон в ней взят неверный, роли распределены неправильно. После спектакля автора снова преследовало горькое чувство разочарования и неудовлетворенности: «Вчера шла моя пьеса, настроение у меня поэтому неважное. Хочу удрать куда-нибудь…» (П., 12, 14).  И потом снова писал О. Л. Книппер: «Немирович и Алексеев в моей пьесе видят положительно не то, что я написал, и я готов дать какое угодно слово, что оба они ни разу не прочли внимательно моей  пьесы» (П., 12, 81).

Трагическое непонимание настигло его и здесь, и оно оказалось последним театральным событием в его жизни – окончательным аккордом, с которым он ушел.

Театр с юности был одним из самых сильных увлечений Чехова, и он же оказался одним из самых сильных разочарований его жизни. Бывая в театре как зритель, он часто испытывал чувство досады, а театральная работа приносила тяжелые терзания и чувство неудовлетворенности. Творческие удачи сменялись горькими переживаниями. Сам современный театральный процесс, даже в его лучшем проявлении, какое Чехов мог наблюдать в Художественном театре, сильно не удовлетворял его. Отсюда появлялись его многочисленные критические высказывания о театре. И. Л. Леонтьев-Щеглов считал, что у драматурга была «заведомая нелюбовь к театру, как к чему-то искусственному и низшему по существу» [3; 59]. М. П. Чехов провел целое расследование на тему: «Любил ли Антон Чехов театр?», результатом которого был вывод, афористично сформулированный кем-то из современников: «…театр любил Чехова более, чем Чехов театр» [8; 23].

Эта сторона жизни и деятельности Чехова полна противоречий: постоянно говоря о своей нелюбви к театру, он тем не менее снова и снова возвращался к работе для сцены, в конце жизни сделав неожиданное признание о влечении, которое он не может преодолеть: «Театр – обманчивая штука… Не поймешь… И завлекательная и противная в одно и то же время…»  Какой я драматург, в самом деле… Но театр завлекает, засасывает человека… Ничего не поделаешь, – тянет и тянет… Я несколько раз давал себе слово, что буду писать только повести, а не могу… Какое-то влечение к сцене… Ругаю театр и не люблю, и люблю его… Да, странное чувство…» [1; 373–374]. Другой мемуарист вспоминал чеховские слова о том, какая «ужасная вещь» ставить пьесу: «Никогда нельзя ждать, что тебя ждет.  Я клялся и себе, и другим, что не буду больше пьесы писать», а дальше он приводит еще одну мысль Чехова, содержащую, по-видимому, один из самых значимых его выводов: «А потом убедился, что все это не так важно. Надо делать только то, что хочется, к чему тянет. Время потом разберет лучше всякого критика, что хорошо и что дурно» [7; 368]. Его непростой театральный опыт как нельзя лучше передает краткая фраза из записной книжки: «Сцена станет искусством лишь в будущем, теперь она лишь борьба за будущее» (С., 17, 82).







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Чехов > Любил ли Чехов театр ч2