👍Сочинение Розанов о Чехове Наш “Антоша Чехонте” В сокращении Чехов
Розанов о Чехове Наш “Антоша Чехонте” В сокращении - сочинение

Розанов о Чехове: Наш "Антоша Чехонте" НАШ "АНТОША ЧЕХОНТЕ" Анализ творчества Чехова.

Мечта юности, или грусть юности, — как и первая любовь, не забывается до старости. Она кладет на личность человека неизгладимый отпечаток.

Теперь среди портретов "любимых писателей" вы во всякой образованной семье, в комнатке всякого студента или курсистки встретите портрет или карточку "Антона Чехова"..., Мея, Некрасова, Добролюбова, Чернышевского — фигура или, точнее, фигурка Чехова представляется такою незначительною, обыкновенною... Слишком "наш брат", то же, что "мы, грешные" — слабые, небольшие и вместе недурные люди. Положенная нога на ногу, подпертая рукой голова, волосы и небольшие, и не маленькие, не вовсе гладкие и не слишком волнистые, вероятно, русые, — и это пенсне, до того у всех обычное, — наконец, выражение лица скорее скучающее, чем грустное, — конечно, умное, но без всяких мировых вопросов на себе, без "запросов духа", "мировой скорби" и "политического негодования", — все это как будто сводит Чехова во второй ряд литературных величин!..

"Эх, обывательщина!.."

Это — наша собственная фигура, когда в пору студенчества мы мотались по урокам, или — знакомого, неокончившего курс студента, который, поступя на медицинский факультет, вышел было в юристы, но и юриста из него не вышло, и вот он живет теперь "так", словом, лицо и фигура "обыкновенного русского человека из образованных", сплошь все милых и сплошь все жалких, которые ни в чем не могут помочь и явно нуждаются во всепомоществовании. Гения нет, силы — небольшие, дум, как серых мышей, — толпы, но все незначительных, обыкновенных, которые не могут дать человеку большой судьбы.

"Эх, русское бессилие!.."

Но все так умно, душевно, — как вы не встретите у заграничного "авиатора", — "завоевывающего воздух", черт бы его побрал. У "авиатора" такая же деревянная душа, как и весь его деревянный аппарат, и только удивительным образом на этом "ничто-человеке" выросла одна чудовищной величины способность вот к авиации или к передаче звука по проволоке. Чехов, конечно, никогда не выдумал бы даже новой зубочистки, "более удобной и приспособленной к культуре", хотя бы из него тянули жилы. И ничего не выдумал бы, да и действительно никогда ничего не выдумал бедный "Антоша Чехонте", которому не удалась медицина, юриста тоже из него не вышло, — и вот, в раздумье и безденежье, он начал писать, что видел и что слышал, и помещать где-то в "Листках".

Чехов начал рассказывать, — и, вместо "медицины", у него вышла "литература". Как "обыкновенно у русских"... Именно, как ночной мигающий фонарик, мимо которого бегут люди, спешит преступление, готовится скандал, и фонарь всем светит, "добрым и злым", богатым и бедным, никого не удерживая, никому не помогая, но все видит и знает... Так "Антоша Чехонте" начал писать свои миниатюрные рассказы, в 3—4 страницы, в фельетон длиной, в полфельетона.

— Пока не устал и как длинно выйдет. Точку везде поставить можно.

Оглянулась гордая литература на него, взором назад и вниз:

— Это еще что такое?..

Бедный "Антоша Чехонте" съежился... Еще бы не съежиться под величественным вопросом Михайловского, у которого что мысль, то — гора: "о прогрессе истории", о "правде-истине и правде-справедливости", "герои и толпа", "вольница и подвижники". Но была нужда, да и в душе было что-то такое, что пело... Все "поется и поется", и "Антоша Чехонте" все "писал и писал"... почти не смея выйти в большую литературу, где сидели люди с такими бородами... Как ассирийские боги. Почти до смерти Чехова продолжалось это недоумение: Напрасно ухо поражая, К какой он цели нас ведет? О чем бренчит? Чему нас учит?

О, наш всевидец, Пушкин: за сколько лет он предсказал критические вопросы Михайловского о Чехове, установившие тон отношения к нему больших журналов... но не публики. "Публика", серая и непретенциозная, полюбила "Антошу Чехонте", "своего Чехонте", — этого человека в пенсне, совершенно обыкновенного.

Чехов довел до виртуозности, до гения обыкновенное изображение обыкновенной жизни. "Без героя", — так можно озаглавить все его сочинения, и про себя добавить не без грусти: "без героизма". В самом деле, такого отсутствия крутой волны, большого вала, как у Чехова, мы, кажется, ни у кого еще не встречаем. И как характерно, что самый даже объем рассказов у Чехова — маленький. Какая противоположность многотомным романам Достоевского, Гончарова; какая противоположность вечно героическому, рвущемуся в небеса Лермонтову...

У Чехова все стелется по земле. Именно, даже не идет, а стелется... Вернее, растет по земле.

Как жизнь, как природа, как все.

"Сударики-фонарики"

Мигающими глазами своими видят, может быть, самое важное в жизни, потому что они видят самое обыкновенное в ней, т. е. везде бывающее и чему суждено всегда остаться.

Утешимся, как слагатель народных присказок, изрекший: Дождичек идет Перед солнышком... Солнышко взойдет — Перед дождичком.

Без героического и величия земля тоже не прожила бы, как и без травы и мхов ее не бывает. Даже более: тот гений, та виртуозность, до которой Чехов довел обыкновенный рассказ об обыкновенном событии, свидетельствует, как и всякий апогей и вершина, что мы подошли к краю, за которым начинается "перевал к другому"... Чехов довел нас как раз до взрыва, — поднятия большой волны. И его "Дядя Ваня", "Три сестры", "Вишневый сад" по времени почти сливаются, немного отступая назад, с "Песнью буревестника". Дождик моросит Перед солнышком...

Но я оставляю в стороне историческое положение беззвучной, глухой музы Чехова... Это — особая линия размышлений. Мне хочется еще докончить об его музе.

В юности и героически настроенный человек, конечно, ищет гор, препятствий, борьбы. "Ступай на погибельный Капказ". Все бог дал, и все бог устроил, — в природе и в жизни. Но в полдень нет уж той отваги, — Порастрясло нас, нам страшней И косогоры, и овраги. Кричим: "Полегче, дуралей! Катит по-прежнему телега, Под вечер мы привыкли к ней И, дремля, едем до ночлега, А время гонит лошадей.

Этот усталый полдень жизни и еще более усталый и немного сонный вечер жизни — его и рисовал Чехов с миной горькой и усмешливой. Чехов не был бы Чеховым, не был бы "русским интеллигентом", если бы к простодушной и доброй его поэзии не примешивалась везде эта кислотца. Не жгучая, не острая, — для этого он был слишком "русским", — но все-таки именно кислотца. "Люблю кислые щи с кашей, но на этот раз они уже слишком перекисли, да и каша распирает бока", — вот Чехов и его отношение к жизни, прощающее, с усмешкой, любящее, но не уважающее.

"Что же тут уважать? Конечно, все плохо... И всем ужасно скучно".

Это — припев и "Вани", и "Сестер", и старожилов "Вишневого сада".

Толстого или Достоевского, даже Тургенева, наконец, ленивого Гончарова Бог или Natura-Genitrix Розанов о Чехове: Наш "Антоша Чехонте"







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Чехов > Розанов о Чехове Наш “Антоша Чехонте” В сокращении