Человек времени в прозе А Чехова («Степь» и «Скучная история») - сочинение

Очевидно, особенности духовно-нравственного самоопределения художника зависят не только от конкретной исторической, социальной ситуации и национальной традиции, которые он представляет или от которых отталкивается. Смысл предлагаемых рассуждений состоит в поиске безусловных онтологических оснований, влияющих не на содержание, но на характер интерпретации безусловных ценностей. Время и пространство – те самые безусловные онтологические координаты, восприятие которых определяет развитие культур, обществ и суверенных личностей.

Во-вторых, творчество А. П. Чехова обязывает внести коррективы в устоявшийся стереотип, будто русский человек – это человек пространства. Так утверждает Г. Гачев: «И всё же в русском чувстве из этой пары: Пространство и Время – интимнее, роднее Пространство. Оно – однокоренно с понятиями «страна», «сторонка» (родимая!) и «странник», что путь-дорогу осуществляет» [1; 174]. И корневой смысл русского слова «время» (этимологически родственное «веретену») – вращение-качение по этому всё расширяющемуся пространству. Примеры Гачев предпочитает брать из Гоголя.

Но Чехов явно отстраняется от Гоголя. Его «Степь. История одной поездки» (1888) начинается как антитеза «Мёртвым душам» (1842). У Гоголя: «В ворота гостиницы губернского города NN въехала довольно красивая рессорная небольшая бричка, в какой ездят холостяки: отставные подполковники, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сотни душ крестьян, – словом, все те, кого называют господами средней руки.  Въезд его не произвёл в городе совершенно никакого шума и не был сопровождён ничем особенным» (здесь и далее выделено мной. – И. П.) [2; 315].

У Чехова: «Из N., уездного города Z-ой губернии, ранним июльским утром выехала и с громом покатила по почтовому тракту безрессорная, ошарпанная бричка, одна из тех допотопных бричек, на которых ездят теперь на Руси только купеческие приказчики, гуртовщики и небогатые священники. Она тарахтела и взвизгивала при малейшем движении  можно было судить о её ветхости и готовности идти в слом» (С., 7, 13). У Чехова чётко обозначено время действия, которое начинается с вторжения в пространство экипажа, подчёркнуто не похожего на поэтическую птицу-тройку, и с шумом отнюдь не героическим. «Ошарпанная» двуконная  бричка не только «не релевантна» безмерному простору, но сама «готова идти на слом» – так износился национальный символ освоения-присвоения мира. И так же иссяк духовный потенциал учительно-героического слова. Есть своя корреляция в отношениях «пространство – время – слово».

Почему можно говорить, что именно у Чехова ощутима переориентация русского сознания в координатах существования? И почему описание её можно начинать со «Степи» (1888) и «Скучной истории» (1889)? И что это значит – быть человеком времени? Человек времени ориентирован на относительное и противоположен человеку пространства, ориентированному на очевидное. Недостаточно говорить о времени, переживая его скоротечную изменчивость и даже желая управлять им. Футурист Маяковский и летописец советской истории Твардовский были поэтами пространственной ориентации, поскольку апеллировали к зримой истине, к точному знанию, «что такое хорошо и что такое плохо». Человеку времени важнее не видеть, а чувствовать и мыслить длящиеся сроки.

Это значит существовать не столько во внешнем, сколько во внутреннем, т.е. не утверждая себя в мире, среди его зримых смыслов, а находясь в поиске скрытого содержания того движения, что вовне, и того, что в себе, – одновременно.

Это значит жить с некоторой степенью отрешённости от здесь и сейчас, как бы в параллельных плоскостях, не до конца принадлежа этой действительности, поскольку и время  само не принадлежит миру, а мир осуществляется через него.

Человек времени – автохрон (по аналогии с автохтоном – коренным обитателем местного пространства), он укореняется в самом движении,  ощущает силовые линии, ищет свой вектор.

Признак первый – непосредственный – существование в событии, т.е. острое переживание его содержания, течения и изменения себя в этом переживании.

Второй – экзистенциальный – относительная свобода от очевидных обстоятельств материальной действительности, эффект «недетерминированности» самого явления личности, её идей, поступков и поведения.

Третий – чувственный – хроносенсорика, т.е. чуткость к самому течению времени, причём на малых отрезках (мгновения, минуты, часы и дни), хронометрирование длительности события и точность фиксирования узлов времени – памятных мгновений, дат, исполнения сроков.

Четвёртый – аналитический – сама дифференциация разных типов времени, открытие их качественных отличий: не просто линейное или круговое, историческое или природное, миг или вечность, но тонкие оттенки осуществления процесса, его текучести, изменчивости и ритма.

Пятый – мировоззренческий – чувство истории, идея истории, рефлексия несхожести эпох или же, напротив, их перекличка и соприсутствие в настоящем.

Шестой – сакральный – мифологизация времени как творящей силы.

Седьмой – концептуальный – осознанная, детализированная хронософия.

Всё вместе это – экзистенциально-ценностное отношение ко времени. Оно ощущается как независимое от пространства, но в нём ориентируются, как в особом пространстве, оно и окружает и находится в движении, открываясь в его динамике. Присутствие сразу всех перечисленных признаков необязательно, но внутренняя их скоррелированность, обусловленность должна быть очевидна. 

Разумеется, Чехов – не первооткрыватель самоопределения во времени. Очевидно, во времени жил Пушкин: свидетельство тому – известное тяготение к открытым финалам, исторической и инонациональной теме, гордость «Моей родословной» и «Евгений Онегин» – роман об эволюции и героя, и автора за 7 лет. В принципе, во времени события живут герои Достоевского, потому любое пространство для них – что Петербург, что село Степанчиково – угол, замкнутость, тиски для «широкого человека». Но Чехов стоит у истоков русского модернизма и на переломе национальной истории, когда сама страна рванулась наперегонки со временем.

Предпосылки общего переключения культурного самоопределения из пространства во время очевидны:

–       исчерпанность пространства, оно уже не хранит в себе тайны;

–       стеснённость пространства цивилизацией с её скоростями, попытки уйти в иные измерения;

–       сдвиг культурной парадигмы, ницшеанская идея прорыва в будущее в сочетании с идеей вечного возвращения;

–       эпоха индивидуализма и индивидуализации (личная судьба – личное время);

–       переход от безусловной системы ценностей к относительности всего;

–       поиск абсолютной свободы всё-таки здесь и сейчас – т.е. там, где она физически невозможна, но достижима и даётся переживанием;

–       мистические, метафизические и экзистенциальные настроения авторов.

Чеховская чуткость к «подводным течениям» событий проявила тенденцию к «хронофилии» в её естественных, эстетически нейтральных, не декларированных формах. «Степь» и «Скучная история» выбраны для анализа потому, что оба текста – по сути, художественная  проекция одного временного сознания, будь то мировидение 9-летнего мальчика или 62-летнего профессора. Знаменательно, что видение повествователя и героя практически перетекают друг в друга: «Записки» старого человека – это прерывистая исповедь умирающего (в течение 3-х месяцев), а в «Степи», пока Егорушка спит, голос повествователя описывает и переживает движение – оно и время не могут остановиться. 

Именно в «Степи» сформулирована негативная, по Чехову, экзистенциальная ориентация русского сознания: «Русский человек любит вспоминать, но не любит жить» – т.е. не заинтересован в будущем, а то и боится его, как это показано в «Человеке в футляре» (1898). Очевидно, художественная идея писателя состояла в демонстрации духовных преимуществ иного самоопределения во времени.

«История одной поездки», когда мир только открывался, и «Скучная история», рассказанная умирающим, поведаны всё-таки одним автором с интервалом около года. Это две социальные ипостаси одного сознания – хроноцентрического, автохронного. Только Егорушка сосредоточен на времени открытия жизни, а профессор – на времени ухода, но знаменательно, что конец раскрывает неопределённость итога.

Сходства больше, чем очевидных различий.

Оба переживают событие («первый – аналитический – признак автохрона») и движутся вместе с ним. Это событие освоения мира и событие собственной смерти.







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Чехов > Человек времени в прозе А Чехова («Степь» и «Скучная история»)