Человек времени в прозе А Чехова («Степь» и «Скучная история») ч2 - сочинение

Оба находятся в относительной свободе от своего положения («второй – экзистенциальный – признак автохрона»). Мальчик пребывает во времени открытия и рефлексии (т.е. в тексте он сразу и в будущем, и в настоящем). Слушая спутников, он замечает особенность, суть которой будет осознана и сформулирована после: «все они были люди с прекрасным прошлым и с очень нехорошим настоящим; о своём прошлом они, все до одного, говорили с восторгом, к настоящему же относились почти с презрением. Русский человек любит вспоминать, но не любит жить; Егорушка ещё не знал этого, и прежде чем каша была съедена, он уже глубоко верил, что вокруг котла сидят люди, оскорблённые и обиженные судьбой» (С., 7, 64).

Мудрый профессор сразу заявляет о своём несовпадении с внешней благообразностью почтенной знаменитости: «Носящий это имя, то есть я, изображаю из себя человека шестидесяти двух лет, с лысой головой, с вставными зубами и с неизлечимым tic'ом» (С., 7, 252). А ребёнок в начале жизни просто не верит в её конец: «Вообразил он мёртвыми мамашу, Христофора, графиню Драницкую, Соломона.  лично для себя он не допускал возможности умереть и чувствовал, что никогда не умрёт…» (С., 7, 66). Даже встреча с сознанием смерти в грозу переходит в болезнь и искупается ею, т.е. смерть «временна» и переживается как событие жизни.

Герои Чехова живут вопреки этой опасной традиции – погружённости русского человека в прошлое: во встрече с судьбой умирающего Николая Степановича главное отнюдь не жалобы – ни на прошлое, ни на настоящее, ни на скорое будущее. Безыллюзорность и мужество делают его независимым от текущего времени: «Разве мир стал хуже, а я лучше, или раньше я был слеп и равнодушен? Если же эта перемена произошла от общего упадка физических и умственных сил – я ведь болен – и каждый день теряю в весе, – то положение моё жалко: значит, мои новые мысли ненормальны, нездоровы, я должен стыдиться их и считать ничтожными…» (С., 7, 282).

Оба наделены даром предвидения. Егорушка – от чуткости: «Егорушка поцеловал ему руку и заплакал. Что-то в душе шепнуло ему, что уж он больше никогда не увидится с этим стариком» (С., 7, 104). Профессор – от опыта, так он говорит о своём неодарённом ассистенте: «Будущность его представляется мне ясно» (С., 7, 261) – и о себе: «Мне отлично известно, что проживу я ещё не больше полугода» (С., 7, 263). Дар предвидения и у самого повествователя: «Едешь и вдруг видишь, впереди у самой дороги стоит силуэт, похожий на монаха; он не шевелится, ждёт и что-то держит в руках…» (С., 7, 45). «Чёрный монах» (1894) будет написан через шесть лет.

Для обоих чувство времени связано с чувством свободы (всё тот же «второй признак автохтона»). Егорушка просто отпускает своё сознание на волю: «он поудобнее примостился на диване и уже не мешал себе думать» (С., 7, 39). Профессор пишет о своём конце так, что осуществляет тот самый «главный элемент творчества – чувство личной свободы» (С., 7, 292), которого он не видел у современных литераторов: «Умышленность, осторожность, себе на уме, но нет ни свободы, ни мужества писать, как хочется, а стало быть, нет и творчества» (С., 7, 292).

Оба героя одиноки: Егорушка – сирота, оторванный от дома, профессор Николай Степанович сам отчуждается от семьи. Но одиночество – не есть неизбежность для автохрона – так подчёркнуто его экзистенциальное состояние.

Оба перегружены знанием. О Егорушке сказано без иронии: «На своём веку перевидал он не мало деревень, площадей и мужиков, и всё, что теперь попадалось ему на глаза, совсем не интересовало его» (С., 7, 61). Профессор видит неизменность общей жизни: «Я старик, служу уже тридцать лет, но не замечаю ни измельчания, ни отсутствия идеалов и не нахожу, чтобы теперь было хуже, чем прежде» (С., 7, 287).

Оба страдают и скучают от пресыщенности знанием, т.е. от отсутствия новизны. То мельница никак не исчезает из глаз, «надоело глядеть не неё, и кажется, что до неё никак не доедешь» (С., 7, 18); «От нечего делать Егорушка поймал в траве скрипача, поднёс его в кулаке к уху и долго слушал, как тот играл на своей скрипке. Когда надоела музыка, он погнался за толпой жёлтых бабочек» (С., 7, 23): когда же на его глазах Вася живьём съел рыбку, «Егорушке стало скучно возле него» (С., 7, 60). Болезненный Вася – с «тусклыми глазами, необыкновенно острым зрением» (С., 7, 60) – герой пространства. Ласковый и добрый, он может и съесть заживо, т.е. пребывает в себе – вне морали и нормы. Само заглавие «Скучная история» – оценка жизни профессора, который с болью, тоской и стыдом (С., 7, 256) от неисполненности человеческого призвания вёл свои записки.

Оба переживают жизнь поминутно. Хроносенсорика («третий – чувственный – признак автохрона») естественно проявляет себя в «процеживании» события сквозь временную сетку. В «Степи» единица измерения – минуты и часы: «через минуту такая же полоса засветилась несколько ближе» (С., 7, 16); «через минуту бричка тронулась в путь» (С., 7, 28); о. Христофор молится «целую четверть часа» (С. 7, 28). Но примечательно, что общая длительность поездки никем – ни автором, ни героями – не высчитана, повествование охватывает 5,5 суток, путь – 4 суток, но эти сроки ничтожны перед  большим временем новой жизни, в какое вступает мальчик.

Хронометрирование профессора трагично и отрефлексировано как истекание последнего срока. Это мука бессонницы: «Не спать ночью – значит, каждую минуту сознавать себя ненормальным, а потому я с нетерпением жду утра и дня. Когда я имею право не спать» (С., 7, 254). Навык лектора, который не может прокричать о своей приговорённости: «Каждую минуту я должен осаживать себя и помнить, что в моём распоряжении имеются только час и сорок минут» (С., 74, 262). В финале часы бьют безжалостно: «Я в Харькове.  Приехал я сюда часов в двенадцать дня и остановился в гостинице у собора.  Входит коридорный лакей-старик  Я задерживаю его минут на пять… В коридоре часы бьют час, потом два, потом три…» (С., 7, 304–305). Наконец, при расставании с Катей ценно каждое мгновенье – «ещё одна минута проходит в молчании» (С., 7, 309).

Оба сознают странность течения времени («четвёртый – аналитический – признак автохрона). У Егорушки это связано с болезненным сном: «Ему казалось, что он недолго лежал, припавши лбом к спинке дивана, но, когда он открыл глаза, из обоих окон номерка уже тянулись к полу косые лучи солнца» (С., 7, 97). Профессор отслеживает остаток жизни: «Последние месяцы моей жизни, пока я жду смерти, кажутся мне гораздо длиннее всей моей жизни. И никогда раньше я не умел так мириться с медленностью времени, как теперь» (С., 7, 305).

«Пятый – мировоззренческий – признак автохрона» принадлежит уже сугубо авторскому сознанию (как и все последующие) и выражен в названии и подзаголовке: «Скучная история» и «История одной поездки». Чувство истории не социальной, но человеческой присуще автору, поэтому он мыслит историю как повествование о событии, будь то эпизод или вся жизнь человека. В «Степи» Егорушка как бы рождается заново. А профессор, несмотря на весь скепсис по поводу современной литературы и театра, «хотел бы проснуться лет через сто и хоть одним глазом взглянуть, что будет с наукой» (С., 7, 307). Очевидно, идея истории (и личной, и социальной, производной от личной) у Чехова – всё-таки преображение человека.

«Шестой – сакральный – признак автохрона» связан с мифологизацией времени как творящей силы. Мифологизм мышления менее всего присущ доктору Чехову, и, очевидно, он спорит с ним в «Степи», сталкивая время и пространство в лице «представителей» того и другого.

Мальчик переживает специфическое – эпическо-мифологическое – чувство истории, знакомое по былинам и сказкам. Но эпическо-героическое вступает в противоречие с нынешним его обликом. Пространство степи – былинное,  и «своим простором она возбудила в Егорушке недоумение и навела его на сказочные мысли. Кто по ней ездит? Кому нужен такой простор? Непонятно и странно. Можно в самом деле подумать, что на Руси ещё не перевелись громадные, широко шагающие люди, вроде Ильи Муромца и Соловья Разбойника,  и что ещё не вымерли богатырские кони» (С., 7, 48). Но тут же он встречается с Дымовым, и этот богатырь оказывается призраком, с выгоревшей изнутри или чадящей (дым!) героической оболочкой: «Русый, с кудрявой головой и с расстёгнутой на груди рубахой, Дымов казался красивым и необыкновенно сильным; в каждом его движении виден был озорник и силач, знающий себе цену… и, казалось, искал, кого бы убить от нечего делать и над чем бы посмеяться.  А Егорушка уже всей душой ненавидел его русую голову, чистое лицо и силу, с отвращением и страхом слушал его смех и придумывал, какое бы бранное слово сказать ему в отместку» (С., 7, 54–55).







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Чехов > Человек времени в прозе А Чехова («Степь» и «Скучная история») ч2