Чехов и экзистенциализм - сочинение

Чеховедение последних десятилетий успешно разрабатывает вопрос о месте творческого наследия А.П.Чехова в русском и мировом литературном процессе ХХ века. Однако до сих пор белым пятном остается проблема соотношения творчества Чехова и художников европейского экзистенциализма. В истории изучения данного вопроса поражает одна странность: в работах о Чехове есть блестящие интерпретации отдельных произведений писателя в духе экзистенциализма, но вне постановки вопроса об экзистенциализме Чехова.

С другой стороны, иногда в научных  работах можно встретить при определении художественной индивидуальности Чехова термин экзистенциализм, но без подтверждения права на его использование применительно к творчеству Чехова, без конкретного анализа авторской позиции и художественной структуры его художественного мира.

Ретроспективный взгляд на художественную систему Чехова из ХХI века, сквозь толщу литературного процесса прошедшего столетия, дает основание говорить о явной типологической общности творчества Чехова как целостного художественного феномена и литературного направления европейского экзистенциализма. О ней свидетельствует «общее чувство жизни» (термин А. Скафтымова): абсурдность мира, его непрозрачность для разума и безучастность к человеку, исключительная ценность человеческой индивидуальности, глубокое отчуждение личности от общества, любого «другого» и себя самой, повышенное внимание к проблеме свободы выбора в критической ситуации, трагически обостренное ощущение конечности и однократности каждого отдельного существования. «Общее чувство жизни» в творчестве Чехова находит выражение в системе повторяющихся мотивов, составляющих также мотивный каркас  творчества европейских писателей-экзистенциалистов.

Среди мотивов едва ли не первое место по частоте употребления в прозе и драмах Чехова занимает скука повседневного существования. Помимо его повторяемости, о его значимости для автора говорит и тот факт, что в двух рассказах Чехова он вынесен в название: «Скука жизни», «Скучная история», при этом последний рассказ по праву считается одним из лучших зрелых произведений писателя. Оба рассказа репрезентируют в «скуке» онтологическое качество земного существования человека и тем самым придают понятию экзистенциальный смысл. Скука рано или поздно настигает большую часть чеховских героев, составляет неизбежный атрибут жизни чеховских персонажей разных сословий, любого материального достатка и интеллектуального уровня. Определение «скучно» и синонимы «тоскливо», «тошно» Чехов использует, изображая обыденную жизнь, труд и душевное состояние мужиков («Мужики» –  C., 9; 281, 294, 299, 307), рабочих («Моя жизнь» – С., 9, 216), («Случай из практики» – С., 10, 78), жены преуспевающего кандидата прав Ковалева («Чужая беда» – С., 5, 235), бедной деревенской учительницы («На подводе» – С., 9, 339), думающей, образованной женщины-врача в рассказе «Хорошие люди» – (С., 5, 419), городских обывателей и членов городской управы («Палата № 6» – С., 8, 107), старого земского врача («Жена» – С., 7, 491) и влюбленного юноши («Любовь» – С., 5, 89), известного профессора в повести «Скучная история» (С., 7, 296) и др. В названии повести «скучная» выступает синонимом «обычная», т.е. неизбежная история. От скуки не спасают ни любовь («Рассказ неизвестного человека» – С., 8, 171), ни творческая работа («Коврин был погружен в свою интересную работу, но под конец и ему стало скучно и неловко» – «Черный монах» С., 8, 239), ни церковь: жене полковника Ягича в рассказе «Володя большой и Володя маленький» в церкви «показалось…темно, холодно, скучно, – скучнее, чем на кладбище» (С., 8, 218). Скука вырастает в атрибут трагедии «неподлинного существования» человека, приобретает экзистенциальный характер и в самом широком смысле означает оскудение, ослабление жизни, ее скатывание в смерть.

Общие синонимы – холодно, темно, тоскливо, тяжело, одиноко –  объединяют мотив скуки с мотивом страха, который также проходит через многие произведения Чехова с общей семантикой экзистенциального неблагополучия человеческого существования. Страх и ужас (в философской терминологии Кьеркегора «страх и трепет») в чеховской интерпретации жизни неустранимы и коренятся в самой природе человеческого существования, прежде всего в его кратковременности и неповторимости – в смерти. В произведениях Чехова смерть всегда страшна и безобразна («Гусев» – С., 7, 332, 335, 338); («По делам службы» – С., 10, 86). Она позволяет увидеть в жизни элемент абсурда, так как превращает труд жизни в сизифов труд. Образ сизифова труда займет видное место в творчестве и мироощущении Камю, но мотив сизифова труда намечен уже Чеховым. «Допустим, что я знаменит тысячу раз, что я герой, которым гордится моя родина…но все это не помешает мне умереть на чужой кровати, в тоске, в совершенном одиночестве…» – мучится профессор в повести «Скучная история» (С., 7, 306).

Однако постоянно в тисках страха чеховского человека держат не только враждебные личности законы природы, но и законы жизни социальной, также обнаруживающие в изображении писателя иррациональную, непонятную своей враждебностью человеку сущность. «Вот она действительность! – подумал Андрей Ефимович, и ему стало страшно. Были страшны и луна, и тюрьма, и гвозди на заборе, и далекий пламень в костопальном заводе» («Палата № 6» – С., 8, 121). При всем  бытовом и психологическом соответствии изображения нашему эмпирическому опыту чеховский социум по самочувствию находящегося внутри него человека родствен гротесковому социуму Камю, Сартра, Кафки. «Наша жизнь и загробный мир одинаково непонятны и страшны, – признается герой рассказа «Страх». – Я, голубчик, не понимаю и боюсь жизни.  Когда я лежу на траве и долго смотрю на козявку, которая родилась только вчера и ничего не понимает, то мне кажется, что ее жизнь состоит из сплошного ужаса, и в ней я вижу самого себя». (С., 8, 131) Так, страшным своей непонятностью и неразумностью универсальным законом выглядит под пером писателя повторяющееся в сотнях вариантов фатальное расхождение между юношескими планами и старческими итогами жизни, горькое осознание в конце жизни упущенных возможностей, ощущение жизни как несостоявшейся, на языке экзистенциализма – «неподлинной» («Горе», «Скрипка Ротшильда», «Супруга», «Жена», «Попрыгунья» и др.).  Все, что по прошествии молодости думает о своей жизни большая часть чеховских героев, четко формулирует следователь Лыжин в рассказе «По делам службы»: «Греясь, он думал о том… как все это было далеко от той жизни, какой он хотел для себя, и как все это было чуждо для него, мелко, неинтересно» (С., 10, 92). О том, что в творчестве Чехова судьба человека как социального существа обычно трагична и он по той или иной причине оказывается жертвой нужды, обстоятельств, общественных нравов, слабости и алогичности своей натуры, пишет современный исследователь В. Мильдон [1], но видит причину всеобщего социального неблагополучия в русской истории, русском национальном характере. Думается, однако, что у Чехова, хотя его произведения построены на русском материале, это неблагополучие носит экзистенциальный характер, в отличие, например, от повестей И. А. Бунина «Деревня» и «Суходол», где автор действительно поднимает вопрос о национальных источниках социальных бедствий именно русского народа: этот вопрос заострен в диалогах братьев Красовых, Кузьмы и Балашкина, размышлениях рассказчика в «Суходоле», сопоставлении нравов Суходола с нравами и укладом жизни степного украинского хутора, куда сослали Наталью.
За редким исключением человек в произведениях Чехова – пленник своего жизненного уклада, к которому он принадлежит с рождения, и любой из существующих укладов калечит человека, тягостен для личности.  В деревне жизнь крестьян, в освещении писателя, неотделима от нужды, нищеты, а отсюда – грубость, бескультурье, неграмотность, пьянство, нечистоплотность, враждебность ко всему новому, непривычному («Горе», «Новая дача», «По делам службы», «На подводе», «На святках», «Моя жизнь», «Мужики», «В овраге»). Как на хронические страдания, «коренная причина которых была непонятна и неизлечима», смотрит на жизнь и труд рабочих доктор Королёв в рассказе «Случай из практики» (С., 10, 80) По-другому, но столь же уродлив, деспотичен и тяжел для личности уклад жизни средних слоев, относительно более или менее благополучных городских обывателей, в том числе чиновников, учителей, врачей, инженеров, формально имеющих право считать себя людьми культурными, свободными («Анна на шее», «Жена», «Человек в футляре», «Ионыч», «Скучная история», «Дама с собачкой», «Моя жизнь», «Невеста»). Столь же бессодержательна, пошла жизнь землевладельцев и новых хозяев заводов («Моя жизнь», «В родном углу»). Универсальность неблагополучия человеческой жизни в художественном мире Чехова вырастает в некую иррациональную величину, результат действия некой враждебной человеку силы, вносящей в существование человека трагический абсурд. В сознании доктора в рассказе «Случай из практики» она предстает в облике Дьявола, «той неведомой силы, которая создала отношения между сильными и слабыми, эту грубую ошибку, которую теперь ничем не исправишь» (С., 10, 82). Эта мысль о «логической несообразности» человеческой жизни, т.е. ее абсурдности, порождает в душах разных чеховских героев мучительный вопрос: «Зачем?», мучительный для человека, потому что на него человеческий разум не может найти ответ. «Анна Сергеевна и он любили друг друга, как очень близкие, родные люди, как муж и жена, как нежные друзья; им казалось, что сама судьба предназначила их друг для друга, и было непонятно, для чего он женат, а она замужем; и точно это были две перелетные птицы, самец и самка, которых поймали и заставили жить в отдельных клетках» («Дама с собачкой» – С., 10, 143). Неизвестно, кого винить в личной и общей неустроенности, трагической алогичности жизни и следователю Лыжину, и сотскому в рассказе «По делам службы», и студенту Васильеву в рассказе «Припадок», и доктору богоугодного заведения Рагину в «Палате № 6», и сестрам Прозоровым («Три сестры»). «…и бог знает, к кому обращаться с жалобами и за справками», – отчаивается сельская учительница Марья Васильевна в рассказе «На подводе», не умеющая добиться даже такой малости, как увольнение со службы  школьного сторожа за лень и грубость (С., 9, 337).

Не имеет разумного объяснения и всеобщая разобщенность людей, отсутствие понимания «другого», интереса к нему, недоверие, враждебность по отношению друг к другу. «Зачем люди делают всегда именно не то, что нужно? – недоумевает гробовщик уездного города Яков Иванов («Скрипка Ротшильда» – С., 8, 304). Прочная стена непонимания разделяет в произведениях Чехова родителей и детей («Тяжелые люди», «Моя жизнь», «Соседи», «Дом с мезонином», «Невеста», «Чайка»), сестер и братьев («Соседи», «Дом с мезонином»), соседей («Новая дача», «Дуэль»), мужей и жен («Попрыгунья», «Страх», «Супруга», «Жена», «Мужики»), приятелей и знакомых («Припадок», «У знакомых»), представителей разных классов общества («Моя жизнь»). Глухи к чужой боли доктора («Горе», «Палата № 6», «Ионыч»). Не может выпросить минуты внимания к своему горю ни у одного из своих седоков потерявший сына извозчик в рассказе «Тоска». По тем или иным причинам или вовсе без причин не могут соединить свои жизни одинокие и, может быть, способные найти счастье друг с другом Варя и Лопахин («Вишневый сад»), Надежда и Подгорин («У знакомых»), Марья Васильевна и Ханов («На подводе»), Гуров и Анна Сергеевна («Дама с собачкой»), Алехин и Анна Алексеевна Луганович («О любви»), художник и Мисюсь («Дом с мезонином»).Позднее русские и западные экзистенциалисты определят эту увиденную уже Чеховым действительность как мир объективации, в котором нет субъектов, а лишь объекты действия.

Тотальное разобщение людей, обреченных на непонимание друг друга, находит выражение в чеховском гротеске, столь характерном для литературы экзистенциализма. Гротесковую форму принимают взаимоотношения молодых хозяев приобретенной дачи и крестьян деревни Обручаново в повести «Новая дача». Инженер, доведенный злобными выходками мужиков до отчаяния, выговаривает мужикам, давая выход своему гневу: «– Я просил не собирать грибов у меня в парке и около двора, оставлять моей жене и детям, но ваши девушки приходят чуть свет, и потом не остается ни одного гриба. Проси вас или не проси, – это все равно.  Он остановил свой негодующий взгляд на Родионе и продолжал: – Я и жена относились к вам как к людям, как к равным, а вы? Э, да что говорить! Кончится, вероятно, тем, что мы будем вас презирать». Придя домой, Родион так передает жене смысл услышанного от барина: «Девок чуть свет видел… Отчего, говорит, грибов не несут…жене, говорит, и детям. А потом глядит на меня и говорит: я, говорит, с женой тебя призирать буду. Хотел я ему в ноги поклониться, да сробел … Дай бог здоровья…/… господа добрые, простоватые. – «Призирать будем…» – при всех обещал. На старости лет и … оно бы ничего. Вечно бы за них бога молил» (С., 10, 125–126). Перерастанию общего образа действительности в образ гротескный в художественном мире Чехова способствует жанрово-стилевая тенденция соединения трагического с комическим, особенно заметная в драматургии. Комедия и трагедия заключены автором в рамки одного целого, но сохраняют в нем свою отдельность, четкие границы. Читателю и зрителю оставлено ощущение нелогичности, непонятности основания, на котором они соединены. Это структура гротеска, фиксирующая абсурдность, отсутствие упорядоченной структуры самой действительности, предваряющая стилевой гротеск Сартра и Камю [2].

Социальное неблагополучие человечества в художественном мире Чехова как экзистенциальное явление не знает пространственных и временных границ. Художник в повести «Дом с мезонином» утверждает: «Мужицкая грамотность, книжки с жалкими наставлениями и прибаутками и медицинские пункты не могут уменьшить ни невежества, ни смертности…  …такая грамотность держится у нас со времен Рюрика, гоголевский Петрушка давно уже читает, между тем деревня, какая была при Рюрике, такая и осталась до сих пор» (С., 9, 185–186). Ему вторит доктор Рагин в «Палате № 6» ( С., 8, 122). Приведенные точки зрения на отсутствие надежды существенно изменить положение человека в мире принадлежат персонажам, к которым автор относится по-разному. Разделяет ли автор высказанную ими точку зрения? Думается, разделяет. За каждым из приведенных высказываний по воле автора стоит выстраданный персонажем жизненный опыт, дающий ему право на такую точку зрения. Во-вторых, в ряде произведений автор вторит этой точке зрения устами повествователя [3], сознание которого максимально близко авторскому. Так, в конце повести «Новая дача», когда история неудавшейся попытки инженера и его жены стать в деревне своими завершилась изгнанием горожан, читаем: «В Обручанове все постарели; Козов уже умер, у Родиона в избе стало детей еще больше, у Володьки выросла длинная рыжая борода. Живут по-прежнему бедно» (С., 10, 127). (Здесь и ниже выделено мною. – Р. С.)

Поддержка автором точки зрения персонажа или, наоборот, отмежевание от нее часто находит выражение в скупой, но глубоко содержательной чеховской детали, в сюжетной развязке, композиции произведения. Такая концептуальная деталь – незатворенная дверь – вводится последней фразой в рассказе «В ссылке». Под снегом и ветром на берегу темной и холодной сибирской реки, по сути, развертывается философский диспут. Старый перевозчик Семен, по прозванию Толковый, видит высшую мудрость в том, чтобы принять действительность такою, какая она есть, и привыкнуть к ней, потому что изменить ее нельзя и любые попытки облегчить условия своего существования бессмысленны: или привыкнуть – или погибнуть. Молодой же, горячий татарин живет надеждой очеловечить свою жизнь в чужой, суровой стороне («У меня отец хворый человек. Когда он помрет, мать и жена сюда приедут. Обещали» (С., 8, 43). Перевозчики засыпают в избушке на соломе, на сыром глинистом полу, при отворившейся от ветра двери, в которую «понесло снегом», под плач татарина и повторяющийся «припев» старого Семена «Привы-ыкнет!» «Встать и затворить дверь никому не хотелось: было холодно и лень» (С., 8, 50). Без сомнения, автор в понимании смысла жизни солидарен с татарином: «Ты говоришь, ничего не надо. Но ничего – худо! /…/ Лучше один день счастья, чем ничего» (С., 8, 46.). Но в признании непоправимости экзистенциального трагизма существования автору ближе Семен. Завершающая рассказ фраза резюмирует неизбежность отказа от всякой надежды на возможность каких-либо перемен уже как точку зрения автора: «Скоро заснули и остальные. А дверь так и осталась незатворенной» (С., 8, 50). Правота точки зрения Семена в рассказе подтверждается и сюжетной линией сосланного на поселение барина: купленный дом пришлось заложить, землю продать, жена через три года сбежала, заболевшую чахоткой дочку ждет смерть, а оставшегося барина – самоубийство или каторга.
Авторская позиция в художественном мире Чехова часто становится ясной посредством иронического комментария к оптимистическому взгляду ряда персонажей на возможность преображения мира в историческом будущем. Таков комментарий к патетическим монологам доктора Благово в повести «Моя жизнь», художника – в «Доме с мезонином», следователя Лыжина – в рассказе «По делам службы»,  Саши – в «Невесте», Пети Трофимова – в «Вишневом саде», Ольги, Ирины и Вершинина – в «Трех сестрах», доктора Королева – в «Случае из практики». Остановимся на последнем произведении. Уверенность доктора Королева в том, что вопрос о коренной перестройке жизни человечества будет решен в ближайшее время, «нашими детьми или внуками», и «хорошая  будет жизнь лет через пятьдесят» (С., 10, 85), иронически снижается завершающим рассказ абзацем: «… проезжая через двор и потом по дороге к станции, Королев уже не помнил ни о рабочих, ни о свайных постройках, ни о дьяволе, а думал о том времени, быть может, уже близком, когда жизнь будет такою же светлою и радостной, как это тихое, воскресное утро; и думал о том, как это приятно в такое утро, весной, ехать на тройке, в хорошей коляске и греться на солнышке» (С. 10, 85). Автор указывает на обусловленность оптимизма героя его психо-физиологическим самочувствием. Решающую роль этого субъективного фактора (возможность расслабиться после неловкого разговора с больной, наслаждение после темной комнаты и «нечистых, резких» звуков фабрики светом и тишиной весеннего утра, своей молодостью, социальным статусом, приливом сил) автор подчеркивает композицией произведения: скрытая ирония сосредоточена в словах, помещенных автором в последние строки всего рассказа, и на них приходится повышенная смысловая нагрузка. 

Сходство художественных систем Чехова и европейского экзистенциализма находит выражение и в том значении, которое придается свободе выбора личностью образа мыслей и поведения в критической ситуации. В этом случае свобода выбора составляет условие прорыва сквозь пограничную ситуацию к себе самому, настоящему, и таким образом – к «подлинному бытию» – любви, творчеству, самоуважению, исполнению своего нравственного долга перед самим собой и жизнью. Подобный прорыв в произведениях Чехова совершают доктор в «Цветах запоздалых», токарь Григорий Петров в рассказе «Горе», Петр в рассказе «Тяжелые люди», Никитин в «Учителе словесности», Мисаил и Клеопатра Полозневы в «Моей жизни», Надя в рассказе «Невеста», Липа в повести «В овраге», преосвященный Петр в «Архиерее», Ольга Ивановна в «Попрыгунье», Алехин в рассказе «О любви», Нина Заречная в «Чайке». Французские писатели-экзистенциалисты акцентировали в выходе из «пограничной ситуации» момент активной общественно значимой деятельности человека. Чехов, в традициях русской литературы, сосредоточивает внимание на собственно нравственном переломе, происходящем в персонаже, его духовном прозрении, обычно на нем завершая повествование. Дальше, за границей этого перелома, начинается уже другая, не чеховская история – Чехов останавливается перед ней. Сюжетной развязкой пограничной ситуации выступает уход героя из привычной для него обстановки.

Однако в творчестве Чехова есть круг мотивов совсем иного, даже противоположного эмоционально-содержательного спектра, чем те, что рассматривались выше, – мотивы душевной гармонии человека с миром, защищенности человека высшими трансцендентными силами, радости и красоты бытия. Они окрашивают мировосприятие небольшой группы чеховских персонажей – обычно людей из народа и священнослужителей, людей цельных характеров и искренней веры. Мироощущение этих героев, их душевная жизнь резко контрастируют с сознанием и поведением рассмотренных выше персонажей Чехова. Тем не менее их душевный мир также близок автору. Ироничный, не доверяющий ни одному из сложившихся направлений общественной мысли, скептически высказывающийся об идее личного бессмертия и вообще религии, Чехов одновременно испытывает стойкий интерес к проблеме веры и людям веры. Об этом свидетельствует, помимо писем и записных книжек, наличие среди персонажей произведений Чехова священнослужителей и простых людей народной веры. Им даны радость жизни, жизнестойкость и дар классического христианского смирения, т.е. талант гармонии с собой и миром. Таковы отец Христофор в «Степи», дьякон в «Дуэли», Липа, Прасковья и старик-крестьянин в рассказе «В овраге», преосвященный Петр в рассказе «Архиерей». Удивительно передано Чеховым состояние полного, просветляющего душу слияния с универсумом, которое испытывают Липа и Прасковья по пути с богомолья: «…быть может, им примерещилось на минуту, что в этом громадном таинственном мире, в числе бесконечного ряда жизней и они сила, и они старше кого-то; им было хорошо сидеть здесь наверху, они счастливо улыбались и забыли о том, что возвращаться вниз /т.е. в дом Цыбукиных/ все-таки надо» (С., 10, 163). Чувство единства с миром составляет сущность смирения и рождает согласие со своей участью как предопределением Божьим, светлым изначально. Дочь с матерью чувствуют себя чужими, лишними в доме Цыбукиных. Вернувшись с богомолья, они пьют чай с кухаркой на кухне, ложатся спать в сарае. «–И зачем ты отдала меня сюда, маменька! –проговорила Липа. – Замуж идти нужно, дочка. Так уж не нами положено. И чувство безутешной скорби готово было овладеть ими. Но, казалось им, кто-то смотрит с высоты неба, из синевы, оттуда, где звезды, видит все, что происходит в Уклееве, сторожит. И как ни велико зло, всё же ночь тиха и прекрасна, и все же в Божьем мире правда есть и будет, такая же тихая и прекрасная, и все на земле только ждет, чтобы слиться с правдой, как лунный свет сливается с ночью. И обе, успокоенные, прижавшись друг к другу, уснули» (С., 10, 165–166).

Своим, народным, опытом смирения делится с Липой старик крестьянин, встретившийся ей ночью по дороге из больницы, откуда она несет своего мертвого ребенка (С., 10, 175).

Животворным смирением Чехов наделяет также преосвященного Петра в рассказе «Архиерей», и оно превращает смерть человека веры в «освобождение», которое, в его ощущении, и есть вхождение в вечность, вознесение души к Господу.







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Чехов > Чехов и экзистенциализм