👍Сочинение Анализ рассказов Шукшина из сборника «Характеры» Шукшин
Анализ рассказов Шукшина из сборника «Характеры» - сочинение

Во всех случаях такого слишком «проницательного» (а на самом деле сугубо произвольного) прочтения, я думаю, проявляется одна характерная и достаточно устойчивая наша литературно-критическая привычка — исходить в определении идеи рассматриваемого произведения не из объективно наличествующего замысла писателя, а из какой-либо априорно постулируемой схемы, которую мы затем и стремимся подтвердить выборочным анализом. Скажем, нужно было подтвердить мысль о том, что Шукшин — проповедник «нравственного превосходства деревни», — вырывали фразы вроде «Я вас всех ненавижу, гадов!»; нужно было доказать, что герои Шукшина «погружены в беспощадную материальность интересов», — цитировалось; «Эх, ма... Што ведь обидно-то... кому дак все в жизни: и образование, и оклад дармовой...

» или: «Сидят, курва, чужие деньги считают» — пу, и так далее. Есть, однако, и еще один вид анализа, па первый взгляд как будто прямо противоположный первому, но па самом деле совершенно ему тождественный, поскольку выявление объективного писательского замысла обеспечивается им ничуть пе в большей — а, быть может, даже и в меньшей — мере, чем первым.

Я имею в виду тот случай, когда критик анализирует какой-либо образ, как бы абстрагируясь от тех совершенно конкретных связей, в которых этот образ существует и проявляется в самом сюжете произведения. Иначе говоря, образ берется пе как факт данного произведения, «профилированный» самим сюжетом, а как некая самодовлеющая данность, содержание и связи которой с действительностью критик прослеживает уже сам безотносительно к тому, как все это понимает писатель. Само собой разумеется, что критик в этом случае не только не имеет ничего общего с замыслом писателя, но подчас и прямо ему противоречит. Отчасти мы уже убедились в этом на примере рассказов «Ванька Тепляшин» и «Кляуза».

Но еще более разительный пример — как анализируется иногда рассказ «Срезал». Когда Шукшина спросили, какой рассказ из сборника «Характеры» он считает лучшим, он, чуть подумав, ответил: «Ну, мне вот представляется... первый же рассказ, „Срезал" называется». Рассказ действительно уникальный. По новизне проблемы. По остроте ее разработки. По обширности и глубине подтекста.

Ну, и по мастерству, разумеется. Глеб Капустин — своего рода «деревенский интеллектуал».

Во всяком случае, такая у него репутация среди односельчан, которые привыкли к тому, что когда в деревню приезжал кто-нибудь из их знатных земляков и когда в избу к нему «набивался вечером народ — слушали какие-нибудь дивные истории или сами рассказывали про себя, если земляк интересовался, — тогда-то Глеб Капустин приходил и срезал гостя», то есть подлавливал его на каком-нибудь пустяке и ставил в неловкое положение. Так однажды он «срезал» полковника, перепутавшего фамилии Ростопчина и Распутина, и мужики долго потом повторяли его «крылатую» фразу: «Спокойствие, спокойствие, товарищ полковник, мы же не в Филях». С первых же слов диспута, в который он втягивает простодушного и ничего не подозревающего кандидата наук Журавлева, однако, выясняется, что Глеб Капустин — типичный демагог, непроходимо невежественный, да к тому же еще и озлобленный. Потому что движет им не просто желание показать себя умным перед приезжими людьми, а прежде всего стремление унизить их, опозорить во что бы то ни стало. Сама по себе его демагогия не представляет большого интереса. Необычна она разве что по своей живописно-чудовищной неуклюжести и беспардонности. Зато несомненный интерес представляет характер п, так сказать, социально-историческая природа его психологик.

Сам Шукшин определял это так: «Человек при дележе социальных богатств решил, что он обойден, и принялся мстить, положим, ученым. Ибо свои демагогические речи Глеб потому и произносит столь самоуверенно, что он все еще продолжает ощущать себя именно в положении представителя «народа», «хозяина страны, труженика». И он, надо отдать ему должное, весьма искусно использует преимущества своего положения: при «наступлении» подавляет бедного кандидата авторитетом «народа» («Мы тут тоже немножко... „микитим". И газеты тоже читаем, и книги, случается, почитываем... »; «Так что когда уж выезжаете в этот самый народ, то будьте немного собранней. Подготовленней, что ли»), при «обороне»—юродствует: «Мы не мыслители, у нас зарплата не та»; «Мы, провинциалы...

». В любом случае он — представитель народа, и за любой поворот разговора всю ответственность несет, таким образом, «далекий от парода» кандидат Журавлев. Глеб уверен, что совершенно так же смотрят на дело и мужики, и надо сказать, что это-то, собственно, и настораживает нас более всего — реакция мужиков. Дело даже не в том, что все они еще более невежественны, чем Глеб, поскольку даже та околесица, которую несет Глеб, для них — предел учености.

Поражает другое — их заведомая предубежденность против Глебовых «жертв» (кем бы они ни были), не-рассуждающая готовность внимать лишь его «доводам». Разумных и ясных слов кандидата они не понимают, как и Глебовой абракадабры и вообще всего того, о чем идет спор. Понимают же они вот что: раз кандидат смущается, раз он не может привести ни одного из тех плакатно-хлестких доказательств, на которые столь горазд Глеб, стало быть, ему «нечем крыть»; Глеб же на каждом шагу употребляет такие привычные, такие понятные выражения, как-то: «Только, может быть, мы сперва научимся хотя бы газеты читать?», «Можно ведь сто раз повторять слово „мед", но от этого во рту не станет сладко», «Почаще спускайтесь на землю. Ей-богу, в этом есть разумное начало» и т. д.

Каким образом связаны и связаны ли вообще эти прописные истины с самим существом Глебовой ахинеи — мужикам нет дела. Но раз Глеб способен именно к ним свести каждый свой «тезис» (каким бы нелепым он ни был по существу), раз он умеет придать им наступательное звучание, значит, рассуждают мужики, он прав.

    «— Оттянул он его! Дошлый, собака. Откуда он про Луну-то все знает?
    — Срезал.
    — Срезал... Откуда что берется!
    И мужики изумленно качали головами.
    — Дошлый, собака. Причесал Константина Иваныча... Как миленького причесал! А эта-то, Валя-то, даже рта не открыла.
    — А что тут скажешь? Тут ничего не скажешь. Он, Костя-то, мог, конечно, сказать... А тот ему на одно слово — пять».

Вот это-то и есть самое печальное — убежденность, что прав всегда тот, кто может сказать «на одно слово — пять». И что проку в том, что «в голосе мужиков слышалось даже как бы сочувствие» кандидату и что в глубине души они вроде бы даже недолюбливают Глеба, ибо «Глеб — жесток, а жестокость никто, никогда, нигде не любил еще». Ведь Глеб-то «их по-прежнему неизменно удивлял. Восхищал даже». А это значит, что они и завтра с удовольствием пойдут послушать, как Глеб будет «срезать» очередного «знатного земляка» и примут пускай и не вполне осознанное, но все же достаточно заинтересованное участие в унижении человека. Но важно в конце концов не ото. Важно то, ради чего Вл. Коробов производит это насильственное объединение. Ему необходимо доказать, что ожесточенность Глеба Капустина объясняется не личными его свойствами, а тем, что в свое время он, вероятно, сам был обижен людьми типа... ну, в общем, «зазнайками» и с тех пор затаил обиду па правого и на виноватого. «Были, видимо, в деревне Новой до этого визитеры, которые вели себя высокомерие, относились к окружающим с пренебрежением. Сами того не замечая, они противопоставляли себя сельским жителям, чрезмерно выпятили свое „я", чем глубоко оскорбили многих своих земляков, их гордость, чувство личного достоинства. Такого рода обида и толкнула Глеба однажды на спор». Приведенное рассуждение, вообще говоря, неопровержимо — как и всякая гипотеза, относительно которой нельзя привести ни одного довода против и пи одетого — па. Так зачем же тогда и пускаться в подобные рассуждения? Не лучше ли исходить просто из того, что иаписаио в рассказе черным по белому? «Предыстории» Глеба Капустина можно сконструировать сколько угодно, и все они будут в равной степени вероятны, но к конкретному образу, созданному Шукшиным, они не имеют ни малейшего отношения, ибо писателя в данном случае занимает не то, как образовался этот тип, а то реальное зло, которое он сейчас причиняет людям. Капустины, Красноглазые, вахтерши, Розы, «пожилые, в плащах», к сожалению, существуют. Существуют и отравляют жизнь хорошим людям. И нечего искать для них «уважительных причин».







Поиск
В нашей базе находится больше 10 тысяч сочинений

Лайкнуть похвалить твиттернуть и прочее

Сочинения > Шукшин > Анализ рассказов Шукшина из сборника «Характеры»